Чтение онлайн

Отец Газизова, старик Мурза, был правоверным поклонником аллаха, а сын, рабочий-стеклодув, растерял веру на заводе у горячих ванн. Его вовлекли в подпольную организацию. С германского фронта вернулся в серой шинели и большевиком. «Хочешь жить, — говорил он каждому башкиру, — садись на коня и воюй!»

В апреле восемнадцатого года Газизов уехал в деревню Ново-Альдашлы, где жил его брат, учитель Адиат. Три дня и три ночи он уговаривал его и доказывал, что у башкиров только одна дорога — с большевиками.

— Тебя послушают, ты учитель, — внушал он Адиату.

Брат понял брата. Через два месяца Хатмулла вернулся в Богоявленский завод с отрядом конников.

— Спроси у Газизова, сколько у него людей? — обратился Блюхер к Ягудину.

— Моя сам говорит, — поспешил ответить Хатмулла. — Тыща! Дамберг — два тыща.

— Бик якши! — одобрительно отозвался Блюхер словами Газизова, и Газизов, польщенный тем, что сам главком похвалил его по-башкирски, сказал:

— Всем надо служить советской власти.

До революции в Богоявленске время определяли по звону, разносившемуся по заводскому поселку. Старый сторож бил палкой по чугунной доске — так сзывал он рабочих в дымные цехи, так отпускал их домой. Осталась чугунная доска, остался и седой сторож, но стоило теперь пронестись знакомому звону по горам и долинам, как на тревожный набат бежал весь народ.

День уходил на покой. В червонном золоте заката клубилась пыль. Изнуренные зноем люди медленно тащились к заводской конторе. Никто не знал, что принесет им каждый новый час. Сколько раз они бросались по набатному звону в бой с белыми, нападавшими на завод. В такие дни из домишек несся допоздна плач по убитым. Люди хотели тихой и мирной жизни, а Калмыков голосисто кричал с трибуны:

— Врага бьют не слезами, а вот этим, — и потрясал в воздухе черным костлявым кулаком.

Теперь он командовал богоявленским полком.

— Уймись, Михайло, — пыталась урезонить его мать. — Людей погубишь, меня одинокой оставишь.

После этих слов Калмыкову ничего не оставалось, как приласкать мать и бережно поднять ее на своих сильных руках.

— Пусти, окаянный, — со слезливой угрозой просила она.

— Не срамите меня перед народом, маманя. Понять надо, что старая жизнь не вернется, никто теперь под ярмом ходить не хочет.

На сход пришло все население. У всех тревожные лица, все чего-то боятся. Белых не хотят, но и красным потакать неохота. Кто-то жалобно заплакал. И тут же утешительный голос:

— Не мучь себя и детей. Я ведь еще не пошел, а ты — в слезы.

— Пойдешь, а твоя с голоду и помрет, — внушала бойцу соседка.

Где-то раздался выстрел. Закричал грудной ребенок.

Блюхер поднялся по ступенькам на помост и окинул взором людское море. За спиной — Калмыков, Иван Каширин, Томин и Павлищев. С трудом протиснулся сквозь толпу Газизов и крикнул:

— Башкира все идет, русска не все идут.

Главком улыбнулся, покачал головой и обернулся к Калмыкову:

— Поговори со своими.

Калмыков расправил привычным жестом раскидистые усы.

— Земляки! Об чем толкуете?! Идти надо всем, как пошли белореченцы.

— Шагай сам! — раздался голос в толпе.

Калмыков что-то шепнул Блюхеру и тут же обратился к толпе:

— Кто не идет, тот должен сдать оружие.

— Не лозу рубишь, а людей, — снова откликнулся тот же голос из толпы, — нам надо все растолковать.

Неожиданно толпа зашевелилась, точно ее толкнули. Это Кошкин верхом пробивался к помосту.

— Расступись! — кричал он. — Дай дорогу!

Блюхер, насупив брови, сердито смотрел на Кошкина, бесцеремонно врезавшегося в толпу.

— Товарищ главком, — донесся голос порученца, — разведка обнаружила четыре сотни казаков. Они сбили нашу заставу.

— По коням! — скомандовал Блюхер. — Томин, покажи белякам своих разинцев!

Бой, возникший неожиданно, длился дотемна. Иван Каширин, приняв на себя удар, стал, по уговору с главкомом, заманивать белых к заводу. В это время Томин пробрался с двумя сотнями в тыл и ударил по неприятелю. В белоказачьих эскадронах возникла паника, и они ринулись на красных конников, чтобы вырваться из кольца. Утром подсчитали трофеи: четыре пулемета, сто винтовок.

На другой день Южноуральский отряд выступил через Зилим и Ирныкши на Архангельский завод.

Уральское лето коротко, как сон старика. После успеньева дня с севера на юг — сперва робко, в одиночку, а потом целыми стадами — бегут облака, скрывая от солнца горы и зеленые шапки лесов. В полночь над Белой всплывает холодный, липкий туман, расползаясь по балочкам, поднимаясь к рассвету до самых гор.

Вот когда пригодились тюфяки и мешки. Тяжелым сном спят под ними на возах дети, вцепившись ручонками в материнскую грудь. Бойцы и конники, развалившись на земле, жмутся под шинелями друг к другу и даже не поворачиваются, боясь растратить тепло.

Утром — дальше в поход. И снова скрип старых возов, и снова жалобное мычание отощавших коров, медленно бредущих за телегами, и снова ржание жеребят, отставших от кобылиц, и причитание матерей, и плач полуголодных детей.

Все идут на север. Кругом белоказачьи части. Каждый день схватки, стычки, перестрелки, бои. Каждый день жертвы. Патронов все меньше, они почти на исходе, голыми руками не отбиться от врага и не пробиться к частям Красной Армии.

Всякий раз, когда Блюхер, сидя на своем рыжаке или, спешившись, стоял один на пригорке и смотрел на бесконечно длинный поток бойцов в разбитых сапогах и лаптях, а то и вовсе босых, в рваных рубаках, голых до пояса, с рубцами на теле, он думал о том, что именно теперь, после многодневных испытаний, после тяжелых боев и потерь близких друзей по оружию, этими людьми управляет не инстинкт, а сознание долга. Полки двигались не как стадо, перегоняемое пастухами с далеких пастбищ; они шли, правда, не строем, а вразброс, как попало, но каждый знал, что ему надо вырваться из вражеского кольца. «Я должен дойти», — думал каждый про себя, и эта мысль подстегивала так, что каждый готов был по первому приказанию ринуться в бой на врага с несколькими оставшимися патронами, а потом вцепиться в него зубами.

«Проклинают ли они меня за то, что я тронул их с семьями с насиженных мест, — думал Блюхер, — заставил бросить на произвол судьбы свои домишки, брести по каменистым горам, засыпать каждую ночь тяжелым сном на земле?» Он чувствовал, что несет ответственность за всех и каждого, и хотя нет такого судьи, перед которым он должен держать ответ, но этот судья — его совесть. Ему далеко не безразлично, как о нем судит каждый в отдельности, ибо из каждого частного суждения слагалось общее мнение всей его армии, и это общее становилось в свою очередь как бы законом, которому все подчинялись. Только это единодушное согласие, переходившее в неограниченное доверие, давало ему решимость командовать людьми так, как он понимал и считал нужным.

«Если я дрогну, то не смогу вывести их на советскую сторону», — рассуждал он. Иногда возникало сомнение в своих силах, но об этом никто не знал. «Не передать ли мне командование Томину или Калмыкову?» И он снова погружался в раздумье, беспокоясь больше всего о людях, доверивших ему свою жизнь. Он знал, судя по боям и стычкам, что его армия будет ежедневно редеть, что убитых будут хоронить в наспех вырытых ямах, но назад пути нет. Когда-нибудь к этим могильным буграм придут поклониться благодарные потомки. Сейчас некогда воздавать почести героям, надо упорно идти вперед, но обязательно хоронить всех убитых в бою и умерших от истощения.