Чтение онлайн

— Пойдем, матушка, — позвала Парашка тихо, прошипела, как прохудившийся надувной матрас. — Пойдем. Покажу тебе кое-что. Увидишь — решишь, как быть.

Я старалась не оглядываться на детей. Как мать я самое слабое звено. Мои дети — моя уязвимость, Парашка могла до сих пор этого не понять, она все еще видит перед собой убогонькую барыньку, над которой грех не поглумиться при случае.

— Пойдем, барыня, — Парашка стала настойчивей. Так, притворно-ласково, с темным жадным блеском в глазах, заманивала ведьма в свой домик Гензеля и Гретель. И, потеряв терпение, она подошла и дернула меня за рукав.

Ей не удалось убить меня днем с помощью яда, и теперь она прельщает меня, чтобы под покровом ночи пырнуть ножом и сбросить в канаву? Я все еще колебалась. Я справлюсь с ней, если она решит напасть, но если в какой-то момент я оплошаю, что станется с моими детьми, что их ждет — полное и беспросветное сиротство?

— Да скаженная, что ты делать-то будешь! — с раздражением, но совершенно не зло рявкнула Парашка, и я решилась, сделала шаг — и застыла. — Идем, идем, пускай спят барчата, нам недалече! Не топай только, тихонечко ступай, — и она подтолкнула меня в спину.

Еще загадочней, если Парашка собирается выманить меня на улицу, чтобы никто не узнал. Она не взяла свечу, мы вышли в коридор и оказались в полной темноте, и лишь сейчас я сообразила, что старуха все это время шастала вот так, на ощупь. Страхом то, что испытывала, назвать я не могла, но неприятное, как гусеница, за пазухой извивалось чувство без названия. Отшвырнуть и прекратить сию же секунду, но… нет.

Я зашипела, едва ступив по коридору — я различала контуры стен и акварельные проплешины там, где были окна, быстро идти я не могла при всем желании, а Парашка торопила и требовала, чтобы я не издавала ни звука. Я ведь всегда успею закричать, верно? И знаю, что кричать, чтобы сбежались все домочадцы — «пожар», это разбудит даже мертвого.

Не исключаю, что кто-то мертвый в этом доме снова есть.

Коридор, дверь в зал, проход в кухонный коридорчик, тяжелая дверь на лестницу — мы шли к черному ходу, и я гадала, может ли там оказаться в это время хоть одна живая душа. Окно на лестничной площадке светилось холодным призрачным пятном, я спустилась ниже и разглядела ущербный месяц, смотревший на меня. Парашка не позволила мне прохлаждаться, опять пнула в спину, но мы шли вовсе не на двор.

— Ну куда, куда, малахольная! — запричитала Парашка, дергая меня в проход, ведущий к моей бывшей комнате, и от досады я скрипнула зубами и обругала саму себя. Всего-то какое-то барахло валяется еще в комнате, а что нянька не поставила меня в известность — настоящая Липочка могла повод для такой таинственности знать.

Оставшийся путь до двери я уже насмехалась: Парашке не позавидуешь, барыня, резко съехавшая с хорошо знакомых рельсов, это проблема. Пускай, главное, чтобы с рассудком не простилась сама Парашка, сумасшедшие обычно очень сильны.

— Ну вот и пришли, матушка, чего упиралась? — в ухо мне выдохнула старуха, лягнула дверь и бесцеремонно впихнула меня в комнату, а мне оставалось онеметь, окаменеть и проклясть все на свете.

На столе прыгал потревоженный нашим вторжением огонек свечи, а рядом скалой застыл Евграф, и сбежать от двоих у меня не было никаких шансов. Парашка перекрывала мне путь к спасению, Евграфу руку протянуть, чтобы меня сцапать, а здесь, в подвале, никто не услышит, хоть оборись я или в самом деле гори все синим пламенем.

— Ну стала, матушка, что стала? — заворчала Парашка, снова меня толкая вперед, и посетовала сообщнику: — Что с ней делать прикажешь? То кидается, вон, на благодетельницу с канделяброй, а то стоит! Барыня, а барыня! — безнадежно гаркнула она мне в ухо так, что я вздрогнула. — Тьфу!

И мне прилетела несильная, но отрезвляющая пощечина, за которую я, впрочем, была благодарна и огрызаться не стала — потом, пусть пока продолжает считать, что я чокнулась. Но Парашка, теряя времени, отпихнула меня в сторону, ткнула кривым пальцем в сундук:

— Давай!

Я же в сундук не влезу, как ни складывай? Евграф поднатужился, уперся руками в крышку, затрещали доски пола — я поразилась, насколько тяжелый сундук, ведь он уже пустой, какого черта его сделали таким неподъемным? Евграф пыхтел, Парашка командовала, и наконец моему взгляду предстал обшарпанный, занозистый пол, в темноте ничем не отличавшийся от прочего в комнате. Парашка отодвинула теперь Евграфа, присела, начала ковыряться в досках, ничего у нее не выходило, и продолжать пришлось все тому же Евграфу. Я послушно ждала, хотя закрадывались подленькие мысли, что если не в сундуке, то под досками моему телу достанет места.

— Ну, пошел отсель! — взволнованно крикнула в спину Евграфа Парашка и, не дождавшись толком, пока тот отойдет, нырнула по локоть в образовавшуюся щель. Что-то звякнуло, и я… — Ну вот, целехонькое все, а ты говорил — дурная затея да дурная. Сам ты дурной.

Парашка выпрямилась и сунула мне бархатную тряпку, облизнувшуюся длинным золотым языком. Я подхватила матово сверкающую цепочку, потянула за нее, тряпка мягко легла мне прямо под ноги, а в руках у меня осталась увесистая брошь, скрепляющая драгоценные цепочки.

Стеклярус или бисер. Я потерла грани мелких камней пальцем, Парашка скуксилась, на меня глядя, и снова занырнула в щель в полу.

— Дай-ка тряпицу какую! — велела она Евграфу. — Вон, на кровати глянь! И сюда ее. Ноги-то убери, раскорячился, как пенек! Вот, матушка, все честь по чести, и не смотри на меня, благодетельнице-то ручки не жгло, поди, сирот обирать, а надо было мыша ей в ларь киднуть, да Евграшка отговорил, мол, вонять будет, а так, глядишь, еще сколько не хватится. Ну так хватилась и хватилась, а место тут укромное, все свое лучше к себе поближе держать. И не вздумай отдавать, матушка, ничего благодетельнице! Не ей дарено, не ей владеть.

Парашка брызгала слюной, губы растянулись в оскале, но выглядела она бесконечно довольной. У меня даже мыслей не было никаких, в такой я была прострации.

— Не вздумаю, — хрипло пообещала я. Список того, что мне законно принадлежало, я помнила плохо, но драгоценностей Парашка вытащила больше, чем в перечне было строк. Может быть, он изначально был неполон, а может, там было указано только все самое ценное. — Почему мой муж это все не продал, не знаешь?

Почему я из всех вопросов задала самый сейчас неважный?

— Жене дареное — женино и есть, — отрезала Парашка и, отряхиваясь, выпрямилась. — Хочешь, сама смотри, осталось что в полу или нет.

Я кинула брошь к остальным украшениям и из вредности опустилась на колени, все еще думая, что наступило самое подходящее время, чтобы ударить меня по голове, и на этот раз без пощады. Под насмешливым взглядом Парашки и бесстрастным — Евграфа я шарила рукой по изумительно сделанному тайнику — ни единой щербинки, ни одной задоринки, кто-то отшлифовал доски на зависть любому краснодеревщику.