Чтение онлайн

4 февраля пала Жерона, 7 февраля франкисты преодолели последний оборонительный рубеж на реке Флувия. Республиканцы уходили во Францию, где их ждали новые унижения: «На границе французские жандармы (гар мобиль) занимались грабежом. Забирали у солдат и офицеров все, что им понравилось, а если этот предмет не хотели отдавать, то предлагали вернуться в Испанию к Франко. Ничего не оставалось делать, как только отдать эту вещь жандарму» [1594] , — рассказывал боец-интернационалист Э. Штейнтольд. Затем массы интернированных были размещены в лагерях под открытым небом в сырой местности. Смертность в одном из них достигала 100 человек в день, пока французы, наконец, не предоставили материалы для строительства бараков [1595] .

8 февраля границу пересекли Негрин и Рохо. 9 февраля последние республиканцы перешли границу с Францией и были там интернированы — война кончилась для 70 тысяч республиканских солдат.

Положение Республики становилось почти безнадежным. Минимум боеприпасов, сырья и продовольствия, промышленная база почти целиком захвачена противником. Авиация почти не могла действовать без горючего (аукнулась и неспособность вывезти его из Барселоны). В феврале 1939 г. Франко располагал 1028941 солдатом (без учета интервентов), а республиканцы — 750000 солдат. Но у франкистов были вооружены все, а в Центрально-южной зоне было лишь 250000 винтовок. На 469 самолетов фашистов приходилось 163 республиканских. Республиканские оружие и самолеты оказались у французов — и то, что было отобрано у республиканцев, перешедших границу, и то, что поставил СССР.

Однако концентрация войск на Центральном фронте была высокой, и франкисты не могли бы сокрушить эту закопавшуюся в землю армию быстрым ударом. Республиканцы могли создать дополнительные внутренние рубежи обороны, чтобы продержаться дольше. Ведь теперь время работало на Республику.

Испанскую республику перестали учитывать как фактор европейской игры. Тем не менее, сама эта игра перешла в решающую фазу, и большая развязка стала вопросом нескольких месяцев. Ресурс существования Республики также исчислялся месяцами. В этом заключался последний шанс Республики на выживание.

Эти надежды Альварес дель Вайо позднее связал с традициями испанской истории: «Мы мечтали об испанском бастионе, каким бы маленьким он ни был, где бы мы держались до тех пор, пока не пробил бы час реконкисты. Воспоминание об испанских либералах начала XIX века, которые на своем островке, осажденные войсками Наполеона (Кадис в 1812 году), в течение шести месяцев сопротивлялись натиску реакционных сил, казалось особенно воодушевляющим в эпоху, когда вся европейская политика претерпевала стремительные изменения. Хотя мы никогда не рассматривали мировую войну как выход, было очевидным, что если бы в Испании остался республиканский опорный пункт в тот момент, когда вспыхнул бы неизбежный конфликт между „западными демократиями“ и тоталитарными государствами, ужасные жертвы, принесенные испанским народом, не были бы напрасными» [1596] .

Негрин 10 февраля через Францию вернулся в Испанию. Здесь к нему приходили плохие новости. 16 февраля он встретился с командующими фронтами, и большинство из них стало настаивать на том, что сопротивление невозможно. 27 февраля Великобритания и Франция признали правительство Франко. В тот же день Асанья подал в отставку, чем еще сильнее ослабил международные позиции Республики. Она осталась без легитимного президента. Отставка Асаньи была большим ударом для Негрина, «который всегда старался сохранять в глазах мира демонстративную легальность республики» [1597] , — писал С. Марченко. Спикер кортесов Мартинес Барриос формально получил право исполнять обязанности президента, но не поехал в Испанию из Франции, требуя себе права на заключение мира. В сложившихся условиях это означало право подписать капитуляцию.

Формально признавая право Барриоса быть президентом, если тот приедет в Испанию, Негрин пока не собирался допускать капитуляцию. «Как и Асанья, и Прието, он прекрасно понимал, что выиграть войну невозможно. И они знали, что он это знал. Но, в отличие от них, Негрин не смирился. Тем не менее, он не мог обойти три препятствия, которые находились вне его влияния: поведение Асаньи, неуклонная тенденция к признанию Франко со стороны Франции и Англии, и ощущение, широко распространившееся вне коммунистических кругов, что продолжать сопротивление невозможно» [1598] . «То, что действительно кажется очевидным, так это то, что Негрин все еще цеплялся за соломинку и хотел продолжать сопротивление, пусть и до определенной точки. Он прибег к помощи тех, которые были ближе всего к этой идее: коммунистов» [1599] , — пишет А. Виньяс. И это было не так глупо, учитывая кризис в Европе.

Но Негрин, вероятнее всего, не рассчитывал продержаться, а преследовал другие задачи, выдвигая вперед коммунистов. «Именно в этом контексте он приступил к последним назначениям, которые породили миф, с тех пор лелеемый профранкистски и антинегринистски настроенными историками, что он готовил государственный переворот (!) с целью передачи власти коммунистам. По моему мнению, эти действия должны толковаться с точностью до наоборот: это был маневр с целью обеспечить спасение наибольшего количества республиканцев. Эти действия стали превосходным алиби для тех лиц „из военных“, которые были готовы капитулировать. Последние также хотели спасать жизни, но ошибались насчет средств спасения и действовали без адекватной оценки природы противника» [1600] . Таким образом, биограф Негрина признает, что формально продолжая курс на сопротивление и в силу этого выдвигая вперед наиболее склонных к нему коммунистов, Негрин уже внутренне смирился с капитуляцией, не рассчитывал дотянуть до начала мировой войны, а преследовал те же цели, что потом Касадо. Но, по мнению А. Виньяса, Негрин успешнее выполнил бы миссию спасения кадров перед капитуляцией. Негрин не разделял стратегии, которую затем, после начала мировой войны, столь романтично изложил Альварес дель Вайо. Получается, что «центристские» лидеры Республики не очень рассчитывали продержаться до большой войны. Они не знали, когда начнется эта война. Но Гитлер уже принял решение начать ее в 1939 г.

Увы, «миссия спасения» в любом случае была обречена на неудачу в главном — можно было спасти вождей (многие и спаслись), но нельзя было спасти республиканские массы. Начнешь эвакуацию — рухнет фронт. Почему одни должны были его держать, когда другие спасаются? У Негрина не было ответа на этот вопрос. Зато у него были те, кто готов был сопротивляться до последнего патрона — коммунисты. И он решил выдвинуть их на более ответственные посты, в том числе и для того, чтобы обезопасить правительство от офицеров, уже смирившихся с неизбежностью капитуляции.

В сложившейся ситуации создавалось впечатление, что Негрин подставлял компартию. Впрочем, коммунисты не прочь были сами взойти на приготовленную им Голгофу. Рохо писал Негрину 18 февраля: «Нет необходимости говорить тебе, что из всех политических партий была и есть только одна, которой я отдал свои симпатии. Думаю, они совершают большую ошибку уже в том, что берут на себя общую ответственность за руководство и направление этой фазы борьбы, потому что окажутся в таком положении, когда на них сконцентрируются усилия противника и всех стран. А это приведет к тому, что их партия — единственная относительно здоровая партия в нашей политической системе — будет окончательно раздавлена» [1601] .

Сторонники скорейшего завершения войны в свою очередь тоже нашли «материальную силу» — в командующем Центральным фронтом полковнике Сигизмундо Касадо [1602] . В конце января — начале февраля он установил канал связи с франкистами.

Назначению Касадо на пост командующего фронтом в 1938 г. способствовал его антикоммунизм. Негрин не прочь был приберечь кастет против своих левых партнеров: «Все наводит на мысль о том, что наперекор традиционному подходу, сложившемуся в историографии, он доверился Касадо. Речь идет о поведении, о причинах которого мы должны задуматься. Возможно, он верил полковнику, не зря же за несколько месяцев до этого тот ему доказал как свои антикоммунистические настроения, так и преданность. Может статься, он подумал, что в случае столкновений с коммунистами, Касадо может послужить ему опорой» [1603] . «В моменты в высшей степени критические он не доверял никому, даже Рохо, и играл в одиночку. Мы думаем, что также он не верил коммунистам, а те, разумеется, интуитивно чувствовали, что он не раскрывает до конца свои намерения. Его поведение с Касадо, возможно, объясняется подспудным желанием воспользоваться им при первой же возможности, в том числе, вполне вероятно, и против коммунистов» [1604] .

Но к началу марта 1939 г. Негрин все же решился на новые перестановки в пользу коммунистов. Пусть они и сражаются до конца, если им хочется, пока умные люди будут «смазывать лыжи».

Коммунисты убеждали премьера, что необходимо провести чистку военных, но это только усиливало антикоммунистические настроения старого офицерства. К Касадо, который был основным организатором военного заговора, присоединился и главнокомандующий Миаха [1605] . 27 февраля Касадо запретил распространение «Мундо Обреро» в Мадриде за статьи, оскорблявшие ведущих политиков Республики.