Чтение онлайн

– Я решила, я еду домой, в Неаполь.

– Обдумайте хорошенько, герцогиня, я умоляю вас! Вы беспокоите меня больше, чем я могу сказать вам!

– Без основания, милый друг; все идет так, как я того желаю. Проводите меня обратно, в Десенцано!

– Вы позволяете? Но сегодня больше нет пароходов. Переночуйте у меня!

– Нет, нет. Мы не можем поехать на парусной лодке?

– Можем, конечно, можем! Ведь ветер попутный!

Он побежал к двери.

– Паоло, есть попутный ветер в Десенцано?.. Да, герцогиня, мы едем! Едем на парусной лодке с вами, герцогиня!

Он был счастлив; он сразу забыл свои увещания и опасения. Он, бессознательно для нее самой, напоминал ей Нино. "Какой ребенок!" - подумала она почти с нежностью.

– Но тогда мы должны сейчас ехать!
– воскликнул он.
– В нашем распоряжении три часа. Поезд в Милан идет в пять часов двадцать пять минут.

– Телеграфируйте прежде врачу в Риву, что я не приеду, а также Просперу, моему егерю. Он уже там. Пусть он тотчас же вернется и едет за мной в Милан.

Они сели в лодку.

– Вы не берете с собой лодочника?

– К чему? Я сам управляю парусом так, как будто никогда не делал ничего другого.

– А Линда, - вдруг спросила она.
– Маленькая Линда?

– Да, страшно жаль, что вы не видели ее. Она была здесь еще неделю тому назад. Теперь становится холодно, в городе ей будет лучше.

– В Венеции?

– У Клелии... Боже мой, должен же я был дать бедной женщине хоть какое-нибудь удовлетворение. Я оставил ей Линду. Что у нее есть еще? Мортейль тупеет все больше; я думаю, он пьет.

– Маленькая Линда в своем тяжелом, блестящем, точно перламутровом платье...

– О, она его больше не носит. Что вы думаете, ведь ей уже тринадцать лет. Большая девочка.

– И, конечно, хорошенькая.

– Еще бы!

Он поднес пальцы к губам.

– И веселая?

– Тихая, очень тихая.

Он замолчал.

– Но наружность!
– быстро сказал он.
– Я всегда только смотрю на нее и благодарю ее за то, что она существует. Рисовать мне ее не надо: потому-то я и нахожу ее такой красивой. Какое наслаждение смотреть на прекрасное, не думая о ремесле! Посмотрите на это туманное озеро, полное неясных отражений. Как это волновало бы меня раньше! Теперь это меня нисколько не трогает нисколько.

– Знаете, кто недавно навестил меня?
– спросил он.
– Нино!

– Что он делает, где он?

– Он поехал в Геную, он собирается в Америку, по поручению своей партии. Эта молодежь!.. Его бедная мать очень больна, она недолго протянет.

– Я знаю.

– Зибелинд тоже провел день у меня. Вы встретите его в Неаполе. Он становится совсем седым. Знаете, мне приятнее замечать это на знакомых, чем на себе самом. Видеть, как все старится...

– Старится? Нет. Я, по крайней мере - нет. Моя молодость и моя жизнь кончаются одновременно.

– Тогда вы счастливы, - пробормотал он.

Прошло несколько минут.

– Я опускаюсь, - сказал Якобус.
– Вернее, я уже опустился. Не думайте, герцогиня, что я не знаю этого. Большей частью мне удается не думать об этом. Но есть дни... и сегодня, когда я вижу вас... Вы прекраснее, чем когда-либо!

Она медленно опустила глаза на него; он сидел, согнувшись, и смотрел на нее снизу вверх. Они молчали. Герцогиня сидела, выпрямившись, у высокого руля. Вечерело. Из облака за ней в воду скользнуло несколько роз.

– К счастью, мне не надо рисовать вас, - опять пробормотал он.

– Мне кажется, вам живется хорошо так... Но вы обращаете слишком мало внимания на парус.

– Сейчас... Но подумайте, ведь мне ничто не удавалось. Палладу Ботичелли теперь нашли, вы знаете?

– Да, в палаццо Питти. Я видела снимки с нее.

– Я даже ездил туда... Ну, так вот, она совершенно другая.

– К сожалению.

– Совершенно другая, чем моя. Нет, мне никогда не было дано довести до конца одну из грез великого века, - во времена Минервы так же мало, как и позже, когда я хотел написать Венеру.

– Вы хотели слишком многого.

В ушах ее звучали ее собственные, когда-то сказанные слова: "Созданные из бездн каждой пропасти, из звезд каждого неба". Относились ли они и к нему?

– Вы были знамениты, вы много зарабатывали, тем не менее ваше искусство не удовлетворило вас. Это необыкновенно.

– Но это скромная степень необыкновенности.

– Конечно.

Нет, эти слова не относятся к нему - ведь он унижает себя, он сумел смириться и согласился продолжать жить отрезвленным.

Они долго не произносили ни слова. Волны становились больше, лодка поднималась и падала. Озеро было широко, как море. Берега исчезли за низко спустившимися тучами. Они не видели ни одного судна, они были совершенно одни.

– Так и хочется спросить, куда вы едете, - задумчиво сказал он. Простите, у вас такой вид, что навязывается этот вопрос: вы сидите вся белая среди всех этих темных испарений воды, - сидите, выпрямившись, на высокой палубе, вся белая, а за вашими узкими плечами под облаком тянется плоская кроваво-красная полоса, а облако стоит над вами, железное, точно шлем у вас на голове.

– Я узнаю все, - сказала герцогиня.
– У вас прежнее воображение.

Он застонал.

– Вы можете поверить мне, я думал об этом все это долгое время. Я казался себе слишком хорошим для истерического Ренессанса, не правда ли? Ну, так вот, у меня не было никакого права на это. Обольстительно болезненное было именно тем, что я должен был писать. Разве иначе я мог бы писать его? Мы не должны никогда думать, что можем сделать нечто иное, чем то, что делаем; грязный Перикл был совершенно прав... В нынешнее время мы все только и живем больным. Где бы ни раздался хрип разложения, мы откликаемся на него. Это наше призвание. Я же наложил руку на великую, здоровую жизнь. Вы, герцогиня, были тогда Венерой, выхоленной и зрелой. Я хотел сделать из вас нечто безмерное, нечто всеобъемлющее, уничтожающее своим великолепием. Из всего этого вышла страдальческая физиономия Зибелинда. И поделом мне. Я мог писать вас, герцогиня, но единственное творение, которое должно было быть откровением для всех, которое каждому должно было показаться его собственной грезой и которое мог бы написать только я: его вы тогда не дали мне. Сегодня...

– Сегодня я, наконец, достаточно больна для этого.

– Герцогиня, я уже описал вам картину - картину этой странной поездки...

– Последней поездки...

– О!

– Вы не особенно торопились. Вы приходите в тот момент, когда я умираю.

– Как умираете! Как многое умирает с вами! Последняя из многих великих! Все это я передал бы в своей картине!.. Герцогиня, вернитесь со мной.

Она не ответила.

Он соскользнул со скамьи и опустился на колени.

– Вернитесь со мной!