Чтение онлайн

– Пошли, Георг, – вцепились ему в куртку приятели-португальцы. – Нужно попасть на пароход, а то к вечеру нас тут негры перережут.

Это был первый день задолго до этого запланированной независимости Анголы. Последние португальские войска еще ночью покинули Луанду.

Жигарев потом всю жизнь жалел, что не согласился сесть с португальцами на тот самый пароход. Он отправился по пустынным улицам искать советское посольство. Но вот на дороге появилась колонна машин с неграми в хаки. Один джип вплотную подъехал к нему.

– Слушай, приятель, – обратился по-португальски он к седому негру за рулем, – как мне найти советское представительство? Ты сам из Луанды?

– Нет, – ответил негр по-испански. – Я из Гаваны.

Кубинцы передали Жигарева новоиспеченным ангольским властям, как только отряды МПЛА вошли в Луанду. Времени разбираться не было, Егору дали отряд пугливых лесных жителей, и с ними он потом дошел до самой Намибии. Тактика была простая – впереди шли кубинцы с бронетехникой, за ними он и отряды бывших партизан. За полгода на передовой его ни разу не потревожило ни кубинское, ни ангольское командование.

Но однажды под бомбежку попал броневик с белыми людьми в штатском. Они слышали, какими словами Жигарев поднимал своих людей в атаку. Когда все стихло, прибежал командир-кубинец:

– Георг, тебя люди в машине спрашивают. Из твоих. На тебя злятся.

Жигарева вместо радости сковал непонятный паралич. Пыльный, с камуфляжным макияжем на лице, он не знал, как отрапортоваться толстому сеньору в чесучовом пиджаке. Ему стало легче, когда на него обрушился сначала отборный русский мат, потом родимый начальственный разгон:

– Что за самодеятельность? Кто отправил вас на огневой рубеж? Как зовут?

– Команданте Жигарев, – выпалил Егор, протягивая документы.

– Давно в командировке?

– С прошлого года.

– Свободен. Я с тобой еще разберусь, – высокий начальник положил его документ в нагрудный карман и захлопнул перед самым носом дверцу.

Разбирались почти месяц. Однажды среди ночи в блиндаже Жигарева разбудил его добровольный денщик Роберто. Ростом с карабин шестнадцатилетний паренек:

– Команданте, вставайте. Есть разговор.

Роберто был до революции городским воришкой из Луанды. Жигарев однажды спас его от расправы, когда кто-то узнал в парне давнишнего похитителя своего кошелька.

– Команданте, вас завтра… – и Роберто выразительно нарисовал петлю вокруг своей шеи. – Мне рассказал двоюродный брат из штаба. Приезжали незнакомые русские, и многих долго расспрашивали о вас и заставляли подписывать бумаги.

– Почему ты думаешь, что меня хотят арестовать?

– Брат все слышал. Это серьезно. Когда нас в Луанде выпустили из тюрьмы, нам дали очень строгого командира-кубинца.

Он все время громко кричал. Мы написали бумагу в госбезопасность, что видели у него людей от Жонаса Савимби. И кто-то однажды команданте застрелил. Наши очень радовались. А на фронте еще быстрей, пшик – и все!

– И зачем ты меня разбудил, Роберто?

– Нужно уходить к белым.

– А тебе зачем?

– Я в Луанде работал в большом отеле для богатых белых. У меня было много долларов. В Южной Африке тоже много отелей, а в Анголе еще долго не будет белых.

И об этой своей слабости тоже горько сожалел Жигарев. Как сейчас он понимал, дома он получил бы максимум лет пять строгача и давно уже был бы на свободе. А в Намибии, куда его привезли юные солдатики из ЮАР в рубашечках с коротким рукавом и отутюженных шортиках, его еще издалека высмотрел… месье Жакобе.

– Джо! Джо! – издалека замахал он конвоиру. – Я с тобой так нечестно не играю. Ты уводишь у меня из табуна лучшего жеребчика. Видишь на нем мое тавро?.. Не бойся, этот русский не понимает по-английски.

– Не понимаю, – по-английски же подтвердил Жигарев. – Но кое-что могу сказать. В школе учил английский.

– Он был с тобой в Иностранном легионе? – спросил Джо хитрого бельгийца.

– Он был у меня лучшим лейтенантом в Заире. Кстати, Джо, я ему должен шестьсот долларов жалованья. Отдай ему наличными.

– Могу только в рандах.

– Это ему даже больше подойдет в Мозамбике. Пошли, Георг. Слышал я уже про твое дезертирство. Русские не любят изменников. А я терпеть не могу этой пустыни! Она со всех сторон простреливается, ты в ней, как таракан посреди кухни. Скажи, Георг, когда твои черномазые миновали Лубангу, на открытом месте охота воевать пропала?

– Почему же? Кубинцы шли напролом.

– Я про африканцев тебя спрашиваю. Тем бы только из кустов палить.

– Было и такое.

– А знаешь, я и сам не прочь забраться в джунгли. Какой-то рефлекс защитный выработался. За кустами даже надежней, чем в Европе. И никакой налоговой полиции и алиментов. А какой там воздух романтики!

Жигарев не ответил. Он улетел в Мозамбик не затем, чтобы прожить или, скорей, провоевать целых пятнадцать лет. В джунглях сподручней было бы за все расквитаться с Жакобе, чем посреди бессовестно открытой со всех сторон намибийской пустыни.

У Егора не всегда в душе кипело юношеское бунтарство, у себя в спецроте на действительной службе в советской армии он был одним из самых тихих солдат.

В Конго и Анголе характер начал меняться, но в нем не было еще взрывчатой вспыльчивости. Первый год в Мозамбике он чувствовал себя, как вареный рак. Вся работа на Жакобе заключалась в охране контрабандного груза, не больше.

Они либо контролировали какую-то транспортную магистраль, собирая дорожную «пошлину», либо пресекали на ней всякое движение – как заказчику вздумается. Никакой политики и в помине не было, шли караваны со слоновой костью или оружием. Пьянка днем и ночью, иногда замызганный бордель.

Еще был жив в душе не проходящий страх перед любым человеком, говорящим по-русски. Тогда СССР находился на пике могущества, у спецслужб были достаточные средства и длинные руки, но пропажа сержанта срочной службы из спецконтингента в Конго, очевидно, мало кого беспокоила. И если бы Жакобе не нагнетал страха своими россказнями о беспощадных русских агентах в Африке, Жигарев смело бы вышел к первому же советскому пароходу.

Казалось: вот еще полгода – и он вернется домой. Для этого всего-навсего нужно было убрать Жакобе и совершить какой-нибудь подвиг во имя родной страны, чтобы тем самым вымолить прощение. Он тогда себя считал чистым перед отечеством и совестью.