Весна отверженных
Шрифт:
— Не заставляй меня продолжать, преподобный отец. Давай сделаем так: сейчас я приказываю тебя отвязать, тебе возвращают одежду, ты садишься за стол и пишешь документ о том, что произошла чудовищная ошибка и пятьдесят семь лет назад ты объявил старшим не того из принцев. Ставишь на этом документе свою подпись и личную печать. Как только ты это делаешь, я велю исцелить твой ожог, ты остаешься моим гостем. А после своей коронации я с почестями отпускаю тебя и твоего ученика, и мы никогда больше не вспоминаем об этой досадной размолвке.
Отец Беренгарий криво и заискивающе улыбнулся дрожащими губами:
— Сын мой, пойми, даже если бы я и хотел, я не могу идти против истины. Ты носишь титул Великого герцога, это тоже немало. Ты второе лицо в королевстве. Знаешь, сколько ты можешь сделать для своей страны и народа?
— Я сделаю еще больше, когда стану первым лицом в королевстве, — поморщился Великий герцог. — А ты этому препятствуешь, — Он повернулся к палачу. — Как ты считаешь, мэтр Оллорнас, мы выждали достаточно, чтобы повторить?
— Вполне, — поклонился тот. — Наш подопечный еще вполне крепкий старик, мой лорд герцог.
— Продолжай, — герцог кивнул подручному, и тот достал из жаровни еще один брусок и показал его жрецу:
— Говорят, в паху больнее, чем подмышкой. И заживает хуже. Сейчас посмотрим, так ли это.
С этими словами палач прижал раскаленное железо к внутренней стороне бедра старика, совсем близко к промежности, и подержал чуть дольше. Отец Беренгарий снова задергался и закричал. Теперь его лицо было залито не только потом, но и слезами. Герцог смотрел на жреца с холодным любопытством:
— Неужели оно стоит того, святой отец?
Беренгарий вслипнул:
— Ты напрасно берешь грех на душу, истязая беззащитного старика, сын мой… Даже если бы я хотел помочь тебе, я был не один. Со мной была благочестивая мать Агата Роклинальская. Насколько я знаю, она еще жива, и она никогда ничего подобного не подпишет…
Великий Герцог Гильом рассмеялся:
— Ты не представляешь себе, как я люблю, когда меня недооценивают, преподобный отец! Я могу прямо сейчас предоставить тебе возможность поздороваться с преподобной Агатой. Поднимите его!
Из темноты пыточной выступили двое стражников герцога. Они с натугой стали вращать два скрипучих деревянных колеса по бокам стола, на котором был закреплен отец Беренгарий. Доска начала поворачиваться. Вскоре доска с привязанным к ней жрецом повернулась почти вертикально.
И тогда отец Беренгарий увидел. В помещении, кроме того стола, на котором был зафиксирован он сам, таких столов, окруженных по четырем углам большими горящими факелами, было еще два. К одному из них, в той же позе что и сам Беренгарий, был прикован избитый и испуганный Эрасмус, а на втором…
— Сила Единого… — прошептал жрец белеющими губами. — О Благословенный, даруй детям твоим избавление от мучений и вечный покой…
То, что лежало на третьем столе, было очень сложно назвать человеческой фигурой. Это была изломанная, скрюченная горка кровавого месива, по которой было совершенно непонятно, мужчина это или женщина, старый он или молодой, живой или мертвый, какие у него волосы, какого цвета глаза. Единственное, что уцелело у несчастного — это правая рука. Холеная женская рука с аккуратными ногтями, никогда не державшая ничего тяжелее и грубее гусиного пера.
Палач взял кочергу и наугад ткнул в лежащую на столе окровавленную тушу. Фигура слабо дернулась и издала звук, похожий на бульканье.
— Считайте, что преподобная мать Агата с вами поздоровалась, — усмехнулся Гильом. — Она согласна подписать бумаги сразу, как только это сделаете вы.
Отец Беренгарий с ужасом уставился на Великого герцога.
— Что ты с ней сделал?! Воистину ты безумен, Гильом Де Тайер, безумен и жесток! И ты еще хочешь занять трезеньельский трон?! Я отказываюсь что-либо писать и подписывать, тебе не место во главе государства!
Герцог Де Тайер усмехнулся:
— Тебя не страшит даже перспектива оказаться в таком же состоянии, как и несчастная Агата Роклинальская? Она тоже очень храбрилась, знаешь ли. Ровно до тех пор, пока мэтр Оллорнас не начал с ней работать. Ты ведь не хочешь испытать, что бывает, когда с тебя сдирают кожу мелкими клочками? А когда потом ломают все кости, которые только можно сломать? Впрочем, для тебя у меня есть развлечение получше. Мальчишка ведь — сын твоей племянницы? Или горничной? Ну, или как там у вас в Святой земле такие ханжи, как ты, называют девок, которых портят? Ты наверняка был очень рад, когда в таком преклонном возрасте ей заделал!
— Прекрати! — возмутился жрец. — Ты не посмеешь…
Но было уже поздно. По знаку герцога палач положил на лицо юноши обильно намоченную в ведре с водой тряпку и аккуратно расправил ее. А потом осторожно поднял ведро и начал медленно лить воду на лицо молодого послушника. Тот задергался.
— Знаешь, как это работает? — услужливо пояснил герцог. — Мокрая тряпка не дает пройти воздуху, а вот вода через нее просачивается отлично. Сейчас парень начнет захлебываться. Сначала он будет дергаться, но это ему не поможет… Потом попытается кричать, но это только ухудшит ситуацию. Ну а потом, перед тем как задохнуться окончательно, он обмочит штаны. Это знак того, что конец близок. Все висельники заканчивают жизнь, напоследок обмочив штаны… Что, уже? Быстро как!
— Нет! — отец Беренгарий забился, как пришпиленное на булавку насекомое, и зарыдал. — Спаси его! Я составлю документ! Я подпишу его! Только умоляю, оставь Эрасмуса в покое!
Герцог сделал знак, и палач сдернул мокрую тряпку с лица юноши. Тот закашлялся. Несчастный отец Беренгарий вымученно улыбнулся сквозь рыдания.
— Отцепите его, — брезгливо сказал Гильом. — Усадите за стол, прямо как есть, пока не передумал, и дайте ему перо и бумагу. Я все продиктую. И следите, чтобы то, что осталось от Агаты, не отдало Единому душу раньше, чем тоже подпишет.
Через полчаса Великий герцог Гильом Де Тайер вышел из пыточной своего дворца, весело размахивая еще не успевшим просохнуть пергаментом. Слабаки-церковники сделали свое дело и больше ему не нужны. Люди, которые сфальсифицировали документ, лишивший короны его отца и его самого, не вызывали в герцоге ничего, кроме омерзения. Стоит ли приказать незаметно умертвить всех троих сейчас, или все-таки дождаться коронации, он еще не решил. За обедом он обязательно что-нибудь придумает.