Чтение онлайн

— Надо же, пуговица…трык!

Говорили, перебивая друг друга, смеялись. Юноша с глубоко сидящими серыми глазами, крупным мясистым ртом и густой гривой темных волос, беспорядочно свисавших ему на лоб, покровительственно похлопал Женю но плечу:

— Определенно комик, прямо-таки Игорь Ильинский. Понимаешь, могу на пари! А вы… — он пристально посмотрел на Алену, широко раздул ноздри, втянул воздух, — очень оригинальная! — И быстро отошел.

— О как! Слыхали? — вслед ему иронически бросила Глаша и, взяв под руки Алену и Женю, потащила их и вестибюль. — Пойдем-ка продышимся!

Они сбежали по ступенькам и остановились у подъезда. На улице вечерело. Человек двенадцать поступающих стояли небольшими группами, громко разговаривали, курили.

— Я вообще не понимаю, — воскликнул чей-то звонкий тенор, — почему той высокой девушке она сказала: не надо «Тройку»?

Алена тут только сообразила, что ведь и у нее тоже не все благополучно.

— Есть предложение, товарищи! — Глаша взяла за руки Алену и Женю. — Как вы насчёт… погулять? Плюнем на эту консультацию! А?

Алена сама не понимала, чего ей хотелось. Надо бы послушать тех, кто уже одобрен педагогом, надо бы выяснить свой вопрос о «Тройке», но… хватит ли духу обратиться к Стелле Матвеевне? И что еще она скажет? Нет, надо самой разбираться. Во всем, во всех впечатлениях этого дня. И Женя так тревожно-выжидательно смотрел на нее.

— Пошли!

— А можно мне с вами?

— О-о-о, Валерик! — Глаша, улыбаясь, взяла под руку подошедшего юношу. — Знакомьтесь, товарищи!

— Куда пойдем? — спросил он, чуть задержал Аленину руку, улыбнулся мягко, и улыбка получилась какая-то притягивающая.

— Не знаю… Я только сегодня приехала.

— Тогда я буду гидом!

Глаша, не выпуская Валерия, другой рукой взяла под руку Алену.

— Женя, цепляйтесь! — скомандовала она.

Но им тут же пришлось разделиться: мешали встречным. Глаша с Валерием пошли впереди, Алена с Женей — Сзади.

Алена слушала Женю и отвечала, как будто вникая в его огорчения, но внимание то и дело отвлекалось, вдруг она ловила себя на том, что, разговаривая с Женей, решает, читать ли ей все-таки «Тройку» или послушаться Стеллы? Потом всплывало ощущение неприязни к той изломанной, три года подряд рвущейся в театральный институт девушке, и до дрожи пугала мысль: «А вдруг и со мной так случится? Нет, ни за что!» Потом оказывалось, что она прислушивается к бархатному баритону Валерия, и почему-то возникла уверенность, что он думает о ней, и громко говорит, и идет так особенно легко, высоко подняв голову, тоже для нее. Минут через десять вышли на набережную, и по взгляду Валерия, когда она подошла к гранитной ограде, Алена поняла, что не ошиблась.

Уже стемнело, и вся земля, дома, деревья, гранит, вода и небо — в сумеречном свете, словно выцвели.

— Вам нравится? — это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Не знаю еще.

— Как! — воскликнул Валерий изумленно, оперся о гранитную ограду рядом с Аленой. — А я… Я люблю здесь каждый камень. Я здесь родился и прожил нее мои двадцать лет, даже войну.

Алена подумала, что лучше ее родного Крыма ничего на свете и быть не может, и спросила:

— А море у вас где?

— Хотите, завтра поедем? Можно за город на электричке или автобусом, — предложил Валерий.

— Поедем! — тоскливо подхватил Женя, — А то помрешь от ожидания.

— Ой! И когда наши мучения кончатся! Наверное, ни в каком другом вузе нет такого мучения! — Глаша всплеснула руками.

— Даже сравнить нельзя! — при этих словах Валерий ловко уселся на ограду. — Я держал в прошлом году в электротехнический — там все ясно: провалил так провалил. Не попал по конкурсу — тоже понятно! А здесь — сплошная муть! Одному ты нравишься, другому нет! — Чем горячее он говорил, тем глубже и мягче, словно играл его голос. — А мне никак нельзя просыпаться! Отец заставил в электротехнический, и я год как на каторге. Он уверяет — втянешься, увлечешься, полюбишь! А почему другие с первых дней влюблены во все эти физики, математики? А я… мне нельзя просыпаться! — И, закусив нижнюю губу, Валерий уставился вдоль реки.

Все уже сливалось в темноте, и только загоревшиеся огни и дрожащие столбики их отражений определяли берег.

— Да вы-то попадете! — вдруг отчаянно сказала Глаша. — А я… если завалюсь… приду на это самое место… и рыбкой… бултых!..

— А я все равно на будущий год пойду, и через два — пойду, и буду ходить, пока не примут! — неожиданно с упрямой злостью сказал Женя. — Как эта… «по ночам сквозь зубы».

— Ой! Не дай бог! — почти беззвучно прошептала Алена.

И все замолчали, глядя в темную гладь воды.

Половина луны выплыла из-за дома и пряталась в редких облаках, звезды все яснее проступали на потемневшем небе. Город был усеян огнями, а свет их казался ярче, и куда ни взглянешь, конца нет огням.

Впечатления беспокойного первого дня в большом чужом городе вдруг вылились в чувство одиночества, потерянности.

Алене представилось, что мать, уложив ребят, моет посуду после ужина, а Петр Степанович с газетой сидит у открытого окна, и говорят они, наверное, о ней. Желают ли удачи? Или мать все еще хочет, чтобы она вернулась, не понимает, что нет для нее другого счастья в жизни? Как отец Валерия… Алена внезапно ощутила, что рядом с ней, точно так же, полные тревоги и решимости, думают-гадают о будущем ее новые друзья.

Быть или не быть Алене Строгановой артисткой? «Быть или не быть?» — вопрос представлялся ей, как и другим, вопросом жизни. Из трехсот восьми абитуриентов, поступавших на актерский факультет, до конкурса допущены были шестьдесят три, а из этих шестидесяти трех могли быть приняты только шестнадцать. Кто же?

Глаша уверяла, что уж конкурса-то ей «не пережить — либо сердце, либо печенка лопнет».

Две недели экзаменационных волнений измотали отчаянно. Хотя аппетит у Алены, как всегда, был отличный, она похудела и с удовольствием поглядывала на себя в большое зеркало в вестибюле института, даже старалась лишний раз пройти мимо него. Ей казалось, что чем тоньше девушка, тем она красивее и, значит, имеет большее право стать артисткой.

Первый отборочный экзамен продолжался три дня. В конце каждого дня объявляли список допущенных к дальнейшим испытаниям.

Алена, Глаша и Валерий были назначены на последний день. Женя прошел в первый. И был совершенно покорен Анной Григорьевной Соколовой.

— Насквозь тебя видит — понимаешь! — говорил он, блаженно улыбаясь. — Думаете, смеялась на моего Чехова! Ничуть! Она уж как скажет — так и есть: годен — значит, годен, нет — нет, и точка.

Можно утешать других, когда самого уже признали годным.

Для Алены первый экзамен прошел почти мгновенно. Она была в первом десятке после перерыва и едва пошла в аудиторию, как ее вызвали. Не успев замереть от страха, прочитала басню.

— Почему у вас южный говор? Вы ведь вологодская? — спросила преподавательница, сидевшая за столом с Анной Григорьевной.

Алена замотала головой.

— Крымчанка я.

— В хорошем месте родились. Теперь там опять чудесно. — И Анна Григорьевна посмотрела на нее, будто знала, как любит Алена свой Крым. — Вы никогда не выступали прежде? Почитайте-ка нам стихи.