Чтение онлайн

— Если я соглашусь на условия Оттона, мы просто вернёмся назад, — сварливо заметил император.

— И сможете начать партию сначала, не потеряв при этом ничего, — подхватил я. — При этом начнёт новую партию император Дитрих, у которого будет доверие дворянства и церкви, в отличие от императора Конрада — прошу простить меня за откровенность, ваше величество. Император Дитрих сможет сделать то, что не удалось вам — просто делать это надо постепенно, не вызывая враждебности дворянства. Даже если потребность в изменениях давно назрела, общество слишком инертно и не приемлет быстрых перемен. Действуя без лишней спешки, можно вполне ограничить излишние вольности, не отбирая у дворянства земли.

— Отобрать пожалованные вольности невозможно, — напомнил император.

— Я сказал не «отобрать», а «ограничить», ваше величество. Вспоминая сицилийский поход, можно, например, урезать привилегии в качестве наказания за дезертирство присланного подразделения. Это будет воспринято с пониманием, и таким образом можно добиться, что привилегия останется, но при этом обязанность не превратится в фикцию. Это долгий и сложный путь, но он надёжен. Гораздо надёжнее гражданской войны, которая может повернуться в любую сторону. И мне кажется, что в этом случае новый император сможет рассчитывать и на поддержку герцога Баварского. У меня совершенно не создалось впечатления, что он затаил какую-то обиду — как сам герцог сказал мне, он относится к вашему величеству именно как к брату, но различает брата и императора, и понимает, почему император был вынужден действовать именно так.

Император молчал. Молчание затягивалось, однако мы с принцем терпеливо ждали.

— Благодарю вас, барон, — наконец сказал император. — Мы обдумаем предложение нашего брата и в должное время сообщим ему наш ответ.

Оболонский вокзал был довольно странно устроен — с перронов было невозможно выйти прямо в город, и приходилось идти к выходу через весь вокзал — шумный, не очень чистый и вообще довольно бестолково устроенный. Киевляне привычно оправдывали это тем, что Оболонский вокзал являлся старейшим вокзалом в княжествах, и даже мысль что-то перестроить в этом ценнейшем памятнике архитектуры является преступной. По всей видимости, предполагалось, что киевские обыватели, очередной раз получая локтем в бок в тесном проходе, тут же будут вспоминать, что Киев построил свой вокзал раньше Новгорода, и ощущать гордость за демократическую Родину. Лично мне кажется, что было бы уместнее наконец решить, что это — вокзал или памятник архитектуры, — и либо ездить, либо любоваться, не пытаясь совместить плохо совместимые вещи.

Впрочем, недовольными были отнюдь не все — в суете и толкучке Оболонского вокзала карманники чувствовали себя как в раю. Приезжающие, торопясь скорее покинуть памятник архитектуры, чуть позже частенько обнаруживали, что выход в город обошёлся им совсем не бесплатно. Стражники, однако, воров особо не донимали и жалобы на них принимали неохотно — скорее всего, там были давно выстроены прочные деловые отношения в полном согласии с основными принципами принятого здесь народовластия.

Двигаясь вслед за тележкой носильщика, я почувствовал, как на меня как бы случайно довольно сильно навалились слева, и одновременно в мой правый карман залезла ловкая рука. Незамысловатая, но вполне рабочая схема — по большому счёту, большинство воров именно так карманы и чистят. Чтобы работать без отвлекающего лоха напарника, требуется совсем другой уровень квалификации. Я резко ударил локтем напирающего на меня подельника, почувствовав, как под локтем хрустнуло ребро. Одновременно быстрым и почти незаметным ударом сломал пальцы шарящей в моём кармане руки — вряд ли все, к сожалению, но за два поручусь. Проигнорировав слившиеся в один вскрики боли, я как ни в чём не бывало продолжал двигаться за носильщиком. Обокрасть меня больше не пытались — возможно, урок пошёл впрок, но вероятнее всего, на этом направлении работала только одна бригада.

Носильщик, видимо, правильно оценив мой внешний вид, подвёз тележку к стоянке такси представительского класса, и машина, разумеется, немедленно нашлась. У стоянки обычного такси чуть в стороне перетаптывалась небольшая очередь, а ещё дальше забирали пассажиров извозчики. У нас извозчики уже полностью исчезли, и даже конки начали постепенно заменяться электрическими трамваями, а вот Киев здесь явно отстаёт. Впрочем, зная киевлян, уверен, что они и здесь найдут обоснование своего превосходства. Что-нибудь вроде: «Мы нюхаем экологически чистый навоз, а вы, отсталые новгородцы — вонь самобегов».

— Что здесь в центре есть из приличных гостиниц? — спросил я в ответ на вопрос «Куда везти?».

— Да в центре всё приличное, клоповников нет, — рассудительно ответил водитель. — Вы как желаете — за разумные деньги или…?

— Или, — решительно заявил я. — Везите в лучшую, уважаемый.

По идее, раз уж я взялся запутывать следы, то правильней было бы ехать в какое-нибудь скромное место вроде «Усталого паровоза», где останавливалось весёлое семейство Махренко, да и ехать на извозчике, а не в лимузине. Но я в своём костюме за пятьдесят гривен буду выглядеть там как павлин среди куриц, а другого у меня нет. Я же ехал к герцогу Баварскому — откуда мне было знать, что придётся возвращаться вот так, по-шпионски?

— Раз в лучшую, то, стало быть, в «Голубой рассвет», — кивнул водитель, трогаясь с места. — Лучше у нас здесь и нету.

Странное название. В принципе, при некотором воображении рассвет вполне можно назвать голубым — ведь говорят же «голубые сумерки». Но всё равно, звучит это как-то непривычно.

Не знаю, как насчёт лучшей, но гостиница оказалась и в самом деле хорошей. Выскочивший лакей подхватил мой чемодан, швейцар распахнул лакированную дубовую дверь, и я с достоинством проследовал в светлый холл, богато отделанный золотом — чрезмерно богато, на мой взгляд, хотя немцам, к примеру, такое нравится.

— Кен Вострик из Новгорода, — представился я портье, приподняв шляпу. — У вас найдётся приличный люкс для усталого путешественника?

— Разумеется, найдётся, свободный Кен, — приветливо, но с достоинством отозвался портье.

Ах да, у них же здесь все свободные, просто некоторые чуть свободнее. Хочется верить, что Вострика здесь не помнят. В отличие от Кена Махренко, похождения которого прекрасно известны гражданкам, Кен Вострик мелькнул здесь совсем краешком, так что выбора у меня особого не было. Как-то маловато у меня имён — вроде и есть в кармане целая стопка карточек, а представиться толком и некем.

— Мне надо побыстрее уехать в Новгород, — сказал я портье. — Нет ли у вас расписаний транспорта?

— Поезда? — спросил он, выкладывая на стойку тонкую книжечку.

— И дирижабли тоже, если можно, — я поблагодарил его кивком.

Полистав расписания, я слегка приуныл. Ежедневный пассажирский до Новгорода уже часа два, как улетел. Утренний поезд ушёл ещё до моего приезда; на второй у меня были шансы успеть, если бы он отправлялся с того же Оболонского вокзала, но увы, он ушёл с другого.

— Печально, — констатировал я. — Может, грузопассажирский… — сидеть даже лишнюю минуту в Киеве под именем, возможно, известным Обществу граждан, мне совершенно не хотелось.

— У нас нет расписания грузопассажирских дирижаблей, — развёл руками портье.

— Понимаю, — вздохнул я. Конечно, я всё понимал. Уж такой-то бывалый воздушник, как я, прекрасно знал, что грузопассажирские летают безо всяких расписаний — куда взял фрахт, туда и летит. — Тогда давайте сделаем так: я сейчас съезжу в порт и посмотрю, найдётся ли там кто-нибудь с фрахтом до Новгорода. Если ничего не будет, то приеду обратно, а если не вернусь, то завтра отошлите мой чемодан вот по этому адресу.

— Будет сделано, свободный, — наклонил голову портье.

— А кстати, — вдруг вспомнил я, — почему такое название — «Голубой рассвет»?

— Ну как же, — оживился портье, — это ведь даже в начальной школе проходят. Когда клевреты Владимира Окаянного пытались утопить в Днепре статуи богов, батюшка-Днепр не принял такое от святотатцев. Вот с голубых вод Днепра и начался рассвет нашей свободы. У нас в княжестве ведь даже знамя голубого цвета в память об этом. Неужели у вас дети этого не учат?