Чтение онлайн

В старые добрые времена, когда мы дружили с Эфиопией (то есть до 1973 года) уехать к нам тамошним евреям было нетрудно. Но мало кто этим воспользовался. Жили они в большинстве своем бедно, но ситуация была привычная, а это все ценят. Теперь их привычный мир рушился. В Эфиопии стало очень несладко. И люди готовы были ехать. В этом отношении нет разницы между евреем русским, немецким или эфиопским. Однако, теперь их выезд трудно было организовать. Но все удалось и спасение эфиопских евреев-негров стало прекрасной страницей в истории сионизма.

В Германии с 1870 года (а в Пруссии лет за 20 до того) евреи стали полноправными гражданами страны. Больших патриотов Германии, чем евреи, не было даже среди самих немцев. Во Вторую мировую войну отольется это евреям горькими слезами, но покуда на календаре год 1914.

Высокой военной наградой у немцев был Железный крест (как в России — Георгиевский). И первый в Первую мировую войну Железный крест получил, конечно же, еврей — Бернштейн. Был он из богатейшей семьи гамбургских судовладельцев [70] , наверно, мог бы отвертеться от передовой, но не пытался. Служил офицером-артиллеристом на Западном фронте.

Это присказка. А сказка сия — о другом еврее, вернее, о других евреях. Первый из них — крупный немецкий капиталист, глава электротехнического концерна АЭГ, Вальтер фон Ратенау (еврей-дворянин!).

В начале Первой мировой войны Ратенау явился к немецкому военному министру Эрику фон Фалькенхайму и заявил, что военные ничего не смыслят в деле и Германию к войне не подготовили. По германскому плану, все должно было решиться за несколько недель: план Шлиффена — блицкриг. «Война будет длительной», — заявил Ратенау. А так как в войну вступила Англия, морская блокада отрезала Германию и Австро-Венгрию от заграничных источников сырья. По его, Ратенау, сведениям, запасы сырья и продовольствия невелики и, поэтому, нужно немедленно создать систему учета и нормирования снабжения и систему приоритетов промышленности. И, кроме того, он предложил программу разработки синтетических заменителей иностранного сырья. В результате этого разговора тут же, в течение минут, было создано — впервые в истории — управление по военно-сырьевым материалам, руководителем которого был назначен, конечно же, Ратенау. Немедленно он взялся обследовать положение с сырьем, и худшие его опасения подтвердились. Запасы были катастрофически малы и самая большая проблема — нитраты — селитра…

Селитры могло хватить, максимум, на полгода. Селитра — это азот, азот — это удобрения, а стало быть — хлеб. Но самое главное, селитра — это порох. Его теперь расходовали много больше, чем в былых войнах, когда обходились местными источниками селитры. (В качестве курьеза можно упомянуть, что в начале Первой Мировой войны немецкие инженеры принялись изучать античные катапульты — метательные машины. Так остро встала проблема пороха). Главный источник селитры в мире был в Чили. Он, как и другие заморские источники, был отрезан английским флотом.

И началась «битва за азот». Получить его из воздуха пытались давно, но только в 1908–1909 годах в лаборатории Фриц Габер сумел воссоздать нужные условия. Габер (иногда пишут «Хабер») — крещеный еврей, родом из областей, называемых ныне восточно-немецкими (но можно и западно-польскими). Здесь уже в середине XIX века местные евреи приняли сторону немцев в их борьбе с поляками. Далеко не все из тамошних евреев крестились. Большинство считало себя «немцами Моисеева вероисповедания».

Итак, лабораторно Габер осуществил реакцию и определил ее основные технические параметры (высокое давление, температура и т. д.). До промышленного синтеза эту работу довел Карл Бош (нееврей). В 1913 году первый небольшой заводик по производству синтетического аммиака был пущен. С этого времени реакция получила название «синтез Габера-Боша». Однако с началом войны заводик закрыли, всех мобилизовали в армию. Правда, ненадолго. Ратенау организовал в своем управлении химический отдел, который возглавил Габер. Габер привлек к работе виднейших химиков Германии. В обиходе его отдел называли «бюро Габера». Вернули с фронта всех сотрудников Боша, согласились выполнить любые требования самого Боша. И очень скоро Германия получила аммиак, а значит и селитру в промышленных количествах.

Фриц Габер занялся к этому времени кое-чем другим. А именно — отравляющими газами. Увы, еврей был отцом химической войны! Жена Габера (тоже еврейка и тоже химик) тщетно пыталась отговорить его. Он считал, что для победы Германии все допустимо. «В мирное время учёный служит всему человечеству, а в военное — Родине», говорил Габер. Впоследствии жена покончила с собой, поняв весь ужас происшедшего.

22 апреля 1915 года, при личном участии Габера, капитана германской армии, новое оружие было успешно применено. За один день погибло 5 тысяч французских солдат, и еще 10 тысяч были выведены из строя. Об одном жалел Габер, что в день его триумфа немцы не перешли в решительное наступление — не подготовились, не ждали такого успеха и продвижение их было только местного значения. А потом применение ядовитых газов стало в Первую мировую войну повсеместным с обеих сторон. И привело к огромному числу жертв.

Немцы войну проиграли. Габер струсил, загримировался и удрал в Швейцарию. Но кончилось все не судом, а Нобелевской премией. Не за газы, конечно, а за синтез аммиака. Мир возмутился, но шведский Нобелевский комитет своего решения не отменил: чилийские запасы селитры истощались, значение «синтеза Габера-Боша» переоценить было невозможно. В 1919 году Габер был удостоен Нобеля. По мнению комитета: «Открытие Габера представляется чрезвычайно важным для сельского хозяйства и процветания человечества».

Потом он пытался добыть золото из морской воды, чтобы Германия смогла рассчитаться по контрибуциям. Габер вложил в это дело все свои личные средства. Опыты проводились тайно, но с большим размахом и длились 6 лет. Было взято 5 000 проб воды из разных морей и с разных глубин. Несмотря на титанические усилия Габер не смог второй раз осчастливить Германию (а попутно и человечество). Сиюминутных практических результатов получено не было. Но поэтому не оказалось и препятствий к публикации результатов исследований. А научное значение они, бесспорно, имели. Габер стал пионером в изучении морской воды.

А в деле производства ядовитых газов его ждали новые успехи. Поистине отравляющие вещества были, как говорят в таких случаях немцы, «парадным конем» Габера! Он изобрел газ «циклон Б». На сей раз травить предполагалось вредителей — грызунов, насекомых. Но гитлеровцы использовали этот газ иначе (От него погибнут и родственники Габера — его сводная сестра с двумя детьми). На свое счастье, он не дожил до этого. А теперь о делах еврейских.

Летом 1920 года англичане отменили военный режим в Палестине и туда потоком хлынули евреи. Ротшильдовских и прочих денег не хватало — Европа зализывала военные раны. Помочь могла только Америка. Но в начале 20-х, сионизм в американских глазах выглядел не более чем утопией. Сбор средств шел вяло, пока за дело не взялся Вейцман. Он добился перелома в настроениях американских евреев благодаря тому, что: а) представил ближайшую красивую цель сбора средств — основание Иерусалимского университета; б) нашел еврея, которому никто не мог отказать — Эйнштейна. Прежде чем Вейцман уговорил великого ученого на турне по Америке, к Эйнштейну явился Габер и потребовал, чтобы Эйнштейн не связывался с сионистами. Ибо именно теперь в тяжелый для Германии час евреи обязаны проявить немецкий патриотизм, а не увлекаться нелепыми националистическими еврейскими фантазиями. Вейцман пишет: «…это (антисионистские взгляды) были очень распространённые заблуждения: многие евреи одних с ним (Габером) взглядов (хотя и не равного с ним таланта) считали нас, сионистов, опасными фантазерами или, того хуже, маньяками, которые угрожают их благополучию, завоеванному в результате стольких трудов».

В 1921 году Эйнштейн все же поехал с Вейцманом в Америку и деньги собрали. Но разговор наш о Габере…

И вот к власти пришел Гитлер. Он интересовался возможностями химии и проявлял большую осведомленность и понимание проблем [71] . Однажды Карл Бош говорил о химии с Гитлером и, будучи человеком неробким, твердо сказал ему, что если ученые-евреи покинут страну, то развитие химии и физики в Германии остановится на 100 лет. «Тогда мы будем работать 100 лет без химии и физики» — оборвал его Гитлер, бесцеремонно выпроводил и никогда больше не пожелал видеть.