Чтение онлайн

Ледяная вода по пояс, по грудь ездовым. Но ничего не поделаешь. Приходится выручать коней, вытаскивать подводы из топи.

— Давай, хлопцы! Раз, два, взяли!

— Пошло дышло! Куда повернул, туда и вышло!

— Давай, давай... Поехали!

«Конь хорош! Танковый двигатель еще лучше. Но ничего нет надежнее и сильнее солдатского плеча». Только так подумал Козачук, как этот самый Шершень тут как тут, рядом оказался.

— Иван, ты?

— Я.

— Мы с тобой — как иголка с ниткой! — И побежал к своим батарейцам.

С рассветом в степи загудел ветер. Летит навстречу отряду густой липкий снег. С первого дня войны на танке Иван. В каких только переделках не побывал, сколько походов пришлось совершить, а такого еще марш-броска не помнит. Да и думать об этом некогда. Местность! Какой ее только бог сотворил? Не иначе, как бог войны сделал ее прямо-таки неприступной. Тут тебе и высотки и овраги, крутые подъемы, обрывистые спуски и бесчисленные ручьи, образовавшие топи. «Ах, ты, степь широкая, ах, ты, степь привольная...» Да об этом только в песне поется. После дождя и снега сгрудились низкие тучи, нависли туманы, и нет никакой видимости. Когда же пробьется солнечный луч сквозь эту мрачную сырость, чуть раздвинет степную даль, — проплывут в стороне потемневшие от дождей соломенные крыши хат, высокие голые тополя да, словно надутые голубые шары, купола старых церквушек. Ударят, зальются с колоколен пулеметы, как цепные псы, залязгают железом. А отряд, не ввязываясь в бой, уходит в степь все дальше и дальше.

Только на второй день под Тихоновкой зажали на дороге вражеский заслон в клещи и сразу четырем «тиграм» дали в лапы по факелу. Восемь пушек достались целехонькими. Бежали бравые гренадеры, — кто в лес, кто в овраг. Не ждали они удара с тыла. Радость в душе Ивана удвоилась, когда из села, потрясая оружием, стали высыпать наши бойцы:

— Спасибо за выручку, братцы! Мы выстояли! Дождались вас!

Выходила из окружения стрелковая дивизия, а за ней и гвардейская мотострелковая бригада.

Тут снова, откуда ни возьмись, появился Шершень. Окинул он взглядом вызволенных из кольца бойцов и выпалил:

— Что это вы за гривы да бороды отрастили? В попы, что ли, собрались?

— Побыл бы ты восемнадцать дней на горячем пятачке.

Усмехнулся, подбоченясь, Шершень.

— Я пять раз пережил такое. Когда слева припекало и справа было не холодно. — И растянул гармошку. — Трубочиста любила, сама чиста ходила.

«Загнул Шершень. А может быть, правду сказал? — подумал Козачук. — Да нет, видать, так оно и было. Артиллерист он что надо. Сам видел, как от его снаряда «фердинанд» вспыхнул. Все за гребень высотки прятался, одну только пушку выдвигал, а Шершень сманеврировал и как следует ему врезал. Вон как горит, долго еще полыхать да дымить будет».

А команда звучит:

— По машинам!

Держит отряд курс на Лысянку. И как ни сопротивляется фашистский гарнизон в селе, не может он устоять перед танковой атакой.

И снова марш-марш! Тридцать часов без сна и отдыха длится поход, но зато бой гремит уже на северо-западной окраине Звенигородки. Жалят из-за домов крупповские «шмели», бьют из сараев хорошо замаскированные «куницы», и неожиданно оживают стоящие на перекрестке улиц, покрытые белой краской «носороги», подстерегая свою добычу.

Штурм окраины отмечен четырьмя вмятинами на башне «Чапаева». Следом за КВ Козачука продвигается артиллерийский расчет Шершнева. До чего же слаженно работают хлопцы, руки так и летают. Ни один снаряд у них, как говорят батарейцы, не идет за «молоком». И десант на броне танка что надо, подобраны хлопцы один в один — орлы.

На центральную улицу Звенигородки выходит КВ Козачука. Летят вверх колеса от крупповских пушек, словно их какой-то невидимый жонглер крутит в воздухе. И команда звучит:

— Прекратить огонь!

Приподнял Иван крышку люка. Видит: из «тридцатьчетверки» выскакивает какой-то лейтенант, кричит:

— Свои! Свои!

— Встретились! — И пошли обнимать друг друга, ушанки и шлемы вверх подбрасывать да пританцовывать от радости.

После взятия Звенигородки Иван Козачук почти не выходит из боя. Шесть разбитых пушек, два «тигра» и один длинный, как стальной гроб, «фердинанд» на счету «Чапаева». Погода не балует танкистов. Днем мокрый снег вперемежку с дождем, а ночью обязательно крепчает мороз. И так свистит ветер, так гудит в оврагах, что вся степь будто уносится в белую беснующуюся мглу.

А сейчас в степи пригревает солнце. Теплынь и тишина. Только жаворонка в небе не хватает. Но разлив тепла не долговременный, уже начинают порхать в небе снежинки. И тишина может стать изменчивой... Через тридцать минут истекает срок ультиматума, предъявленного советским командованием окруженным гитлеровцам. Посматривает на часы Иван Козачук. Пятнадцать минут осталось... Десять... Пять... И не один Иван так внимательно следит за движением стрелок. В это солнечное утро все командармы, командиры корпусов и дивизий, все штабные офицеры не отрывают взгляда от циферблата.

А пока движутся к условному часу стрелки, между солдатами идет разговор:

— Все «колечко» навылет простреливается. Как ни крутись, оно 'yже, 'yже. Примет Штеммерман ультиматум. А не то фашистский дракон — кишки на телефон.

— Должны они образумиться. Условия наши мягкие. Офицерам после капитуляции ордена и медали разрешаем носить. Даже холодное оружие оставляем.

— А после войны на все четыре стороны, по своему желанию, куда хошь пятками сверкай. Вот оно как!

— Не мстить идем, а освобождать.

Козачук не вступал в разговор, но почему-то верил, что из-за бугров вот-вот появятся парламентеры с белыми флагами. Кольцо сузилось, куда тут денешься?!

Одиннадцать часов!

Тишина.

Минутная стрелка чуть шевельнулась, чуток продвинулась вперед, и стало ясно: капитуляция Штеммерманом отклонена, ультиматум не принят.

Удар батарей возвестил всему фронту: битва продолжается. Ураганный огонь! Шквальный! И сразу пошли на штурмовку ИЛы, появились над полем боя краснозвездные пикировщики. Вздрогнула, качнулась земля. Прокатился тяжелый гул по степи, и вдали над буграми вздыбился дым.

Во второй половине дня трижды ходил в атаку Козачук. Гусеницами раздавил минометную батарею. Серые опорные плиты походили на больших черепах. Казалось, они ползли к ближнему ручью и все никак не могли до него добраться. Противник с каждой атакой отходил на новый рубеж обороны. Кольцо сжималось все туже и туже.

В стели загулял порывистый ветер. Быстро подмораживало. Кусты и прошлогодние травы покрывал тонкий ледок, отчего они на закате солнца становились искристыми и звенели, словно стеклянные. Северный ветер принес колкие снежинки. Они густели, вихрились. Срывалась поземка, предвещая буран. Войска были приведены в наивысшую боевую готовность. Во все подразделения поступил приказ: «Усилить бдительность. Враг может в метель пойти на прорыв».