Чтение онлайн

Что аморальнее — перекладывание на другого своей обязанности освободить человека или осуждение другого за то, что не освободил?

«Стайный эгоизм» с точки зрения стороннего наблюдателя лишён способности к предвидению, но это и есть главная особенность эгоизма. Вот образованный и «любящий демократию» москвич заявляет: «Всех чеченцев нужно истребить. Я не хочу, чтобы моего сына послали в Чечню, когда вырастет. А если кого-нибудь из них оставить, то эта война никогда не кончится». Простая мысль о том, что, если истребить всех чеченцев, примутся истреблять татар, молдаван, евреев, просто образованных и демократичных москвичей, стайному эгоизму недоступна.

«Стайный эгоизм» — одно из проявлений агрессивности, милитаризма. Одновременно и трусости, но ведь милитаризм есть проявление именно трусости, хотя милитаризм предпочитает изображать себя проявлением храбрости.

Агрессивность по отношению к чужакам (Западу, иноверцам, инославным) сопровождается агрессивной настроенностью по отношению к собственному начальству. Матрицей тут служат слова лермонтовского героя: «Что ж мы? на зимние квартиры? Не смеют что ли командиры Чужие изорвать мундиры О русские штыки?» Это ропот против полкового начальства не с целью уйти от начальства, а с целью побудить начальство действовать в соответствие с провозглашаемыми планами.

Милитаризация психики проявляется и в постоянном причитании: "Ах, эта страна! Народ — быдло… Все крадут… Все антизападники… Всё бесполезно… Увы мне…". И дело не в том, что оценивать настроение большинства, да ещё большинства несвободного — занятие пустое, в крайнем случае это крест социологов. Дело в том, что лишь в армии поведение человека абсолютно зависит от окружающих. Надо постоянно равняться на другого, быть частью целого. "Один в поле не воин" — только если поле — битвы. Но если поле — для пашни, если поле — для мирной жизни, то лишь один и важен. Сто солдат не напишут и одной книги.

Исследователи, которые в последнее время подчёркивают, что крестьянская община в России была источником своеобразного права и порядка, даже свободы, стоит задуматься над тем, что уничтожение крестьянства при большевиках с социологической точки зрения было делом рук самого крестьянства. Это был самосуд и самоубийство. Те «рабочие», которые приезжали из города проводить раскулачивание, были теми же крестьянами, лишь недавно перебравшимися в город. Сравнительная слабость сопротивления объяснялась и тем, что у крестьянского «мира» не было уверенности в том, что коллективизация зло. Она осуществлялась во имя целей, отнюдь не чуждых «миру», и средствами насилия, для «мира» привычных. Крестьянство русское сформировалось внутри милитаристской империи и разделяло все особенности психологии милитаризма.

Вот в российской армии погиб солдат от пыток ("дедовщина"). Обычная история с одной характерной деталью. Мать погибшего Н.А.Ильина из с. Куеда Пермского края, когда сын убежал из части домой, "уговорила сына вернуться" (Сапрыкина Е. Теперь угрожают отключить холодильник // Новая газета. 28.9.2008. С. 14). Более того — юноша, действительно, вернулся и через две недели был замучен до смерти. В определённом смысле это — миф, знаковое происшествие. Это не просто "адаптивное поведение". Адаптируются ради выживания, и тут ради выживания следовало бежать и бежать. Тут — адаптация ради исполнения приказа. Высшая цель — не разъярить начальство, остаться лояльными. Мысль о настоящем побеге не возникает. Мать теперь требует расследования дела, но опыт таких же трагедий свидетельствует, что её требовательность имеет чёткие пределы, она не будет обращаться за границу или к "вражеским голосам" и дерзит в строго определённых рамках. Начальство это знает и не сердится (хотя и не удовлетворяет её требований, и, конечно, не осудит виновных). Система сильна тем, что не требует полного бессердечия и сохраяет определённое пространство — не для бунта, конечно, но для брюзжания.

Михаил Шишков сопоставлял мат и молитву как язык подчинения, противопоставляя им "язык власти, которая издаёт указы". Образ недовершён. Молитва есть отклик на откровение. Мат есть отклик не на приказ (указ), а на откровение власти об устройстве мира. Молитва есть согласие принять откровение и припасть к Богу, мат есть припадание к власти. Мат оказывается частью новояза как языка власти.

Преврашение России в страну-армию изменило отношение русских к выпивке. Традиционное для средневекового общества умеренное употребление алкоголя, довольно жёстко регламентированное ритуалом общинной жизни, сменилось не модерным потреблением алкоголя как одного из наркосодержащих веществ, составляющих часть персонального потребления, а тем, что можно было бы назвать «чаркой перед боем», Новая модель начала формироваться «начиная примерно с 1552 года, когда Иван IV, возвратившись после взятия Казани, завел царский кабак в Москве» (Афанасьев, 2007).

В данном случае русская модель оригинальнее ордынской. «Кабак» слово татарское, но у татар кабак был аналогом постоялого двора. Корчма как место общения, сопровождаемого выпивкой, полный аналог британского паба, сменилась кабаком как местом упивания безо всякого общения — и безо всяких закусок. Откуп с кабаков был одним из сверхналогов на жителей, пьянство же ослабляло традиционные общинные институты. Продолжая Прыжова, описавшего в 1860-е гг. историю алкоголизма как спутника российского государства-армии, А.Л.Афанасьев писал в 2007: «Третьим в ряду великих кабатчиков [после Ивана Грозного и Петра I] стал И. Сталин. В 1925 году после 11-летнего перерыва он возобновил государственную водочную монополию и постоянно расширял производство и продажу всех видов алкоголя».

Афанасьев писал: «Выкачивание с помощью водочного «насоса» средств из народа и, соответственно, его спаивание явились необходимым условием для содержания мощной армии, строительства и дальнейшего существования в России государства-империи».

Разумеется, ничего «необходимого» тут не было. Во-первых, все другие империи обходились без водочного насоса. Во-вторых, речь идёт не об империи, а более специфическом понятии — стране-армии (впрочем, другие страны такого типа тоже обходились без насосов). В-третьих, поразительно, что историк, констатируя гибельность «империи» для жителей, не находит в себе сил назвать строительство империи ошибкой и провозглашает: «Следует признать, что все трое — Иван Грозный, Петр I и Сталин — решали действительно насущную задачу своего времени — создание единой Державы на просторах единого геополитического пространства — Евразии».

Так и сложилось: средство общения было превращено милитаризмом в средство разобщения. Один и тот же механизм вывернул в России наизнанку и еду с питьём, и чтение, и семью, и политику, и саму речь человеческую.

Свободного человека более всего поражает фатализм, с которым несвободный человек принимает смерть. Американец разговаривает с русским и вдруг понимает, что русский не лжёт, а вполне искренен, когда готов умереть лишь потому, что в больнице нет положенных лекарств, или потому что доктор может попасться безответственный троечник. Американец не понимает, как может человек не принять каких-то мер к сохранению своей жизни.

Конечно, фатализм современного русского человека есть фатализм человека советского, который знает по опыту своему и своих соотечественников, что борьба за жизнь скорее приводит к смерти, чем покорность. Это фатализм не просто несвободного человека, но заключённого.

Впрочем, всякий фатализм есть антипод веры в Воскресение, в нём нет ничего благородного, ничего человеческого. В этом смысле смерть Толстого безмерно свята и более христианская, чем смерть тех героев, которым умилялся сам Толстой — безропотная, по видимости тихая, а на самом деле просто пустая. Полумёртвое не умирает, пустотелость не знает расставания души с телом. Более того: фатализм убивает, ибо фатализм провозглашает: "Нет выбора, кроме отсутствия выбора!" Фатализм вдохновляет всякую войну, всякий грех.

Жуткие сообщения, невозможные в нормальной стране, периодически всплывают в российской прессе. Тут снесли дом, а владелице отказали в достойной компенсации. Там по новому жилищному законы выкинули на улицу мать с ребёнком. Кому-то под окнами устраивают многорядное шоссе, так что квартира превращается в газовую камеру.

Кошмаров таких не бывает много. Сын министра задавил старушку и почти уже посадил родственников и свидетелей происшедшего, — было, но всё-таки старушек много, министров много, а задавили одну. Во всяком случае, так демонстративно. Сносят в Москве много, но всё-таки изуверски выкидывают из квартир именно на улицу, в пустоту довольно немногих. Понятно, что каждому выкинутому кажется, что небо упало на землю, но абсолютное большинство смотрит на репортаж о его протестах, воплях и пикетах и видит: небо вверху, земля внизу, а что кто-то потерял все деньги и крышу над головой, так это случай редкий и нетипичный. Так что спите спокойно, жители Багдада.