Чтение онлайн

К обеду переговоры с "Ромашкой" постепенно затихают и меня у аппарата сменяет напарник Рыбаков. Бегу в роту за котелком и – на кухню. Полковой повар, круглолицый Михайлов (фамилии поваров и их образ красноармейцам более известны, чем, скажем, фамилии командиров полка, батальона, а иногда даже рот и батарей) уже стоит на подножке полевой кухни и с царственным видом оглядывает нас. Ловко орудуя половником, он разливает суп из котла кухни по нашим алюминиевым, старым довоенным круглым или новым сплющенным (чтобы удобнее носить на поясе) котелкам с крышкой. Мы снизу смотрим на его мощную импозантную фигуру в белом фартуке, подаем котелки и заискивающе, с придыханием в голосе тихо просим:

– Ты, уж, пожалуйста, налей снизу-то погуще, а сверху – пожирней, тогда порядок будет.

Задача повара сложна и ответственна: котел супа и второе (мясо с гарниром) так разделить на полсотню, а то и более частей, чтобы каждый защитник Родины получил положенную ему армейскую норму. Сделать это нелегко всюду и везде, но особенно сложно среди голодного или, скажем мягче, не очень сытого люда – красноармейцев. Голодным, да и не только голодным людям всегда кажется, что их обделили, что у товарища, у соседа всё больше: и пайка хлеба, и порция супа, сахара, а особенно водки и махорки. Видимо поэтому было высшей красноармейской справедливостью, когда после разреза буханки хлеба на пайки (которое доверялось особо опытному глазомерному товарищу) одного из бойцов поворачивали спиной к пайкам хлеба и старшина, указывая пальцем на одну из порций, громко спрашивал: "Кому?"

Так вот это "ювелирное" деление целого на части повар Михайлов проделывал, как фокусник, на глазах страждущей красноармейской публики дважды в день: утром и днем. Претензий к нему, по понятным причинам, естественно, ни у кого не было, но недовольные, как всегда, были. Они, недовольные, скрепя сердце, молчали, ибо четко понимали, что на следующий день себе дороже выйдет. На повара управы нет.

Здесь уместно сказать и о нормах питания защитников Родины. Страна, как известно, находилась в тяжелейшем положении и, естественно, не могла и не имела возможности кормить всю армию одинаково и поэтому вынуждена была установить приоритеты в виде норм питания. Норм питания в действующей армии было десять: от основной и главной "первой" до лечебных в армейских госпиталях.

Одна норма питания отличалась от другой количеством выдаваемых на день (на сутки) продуктов (хлеба, мяса, рыбы, круп и овощей) и, конечно, водки. Только нормы курева были для всех одинаковы, видимо, махорки в стране хватало.

Бойцам передовых частей, ведущих непосредственно бой, была установлена первая, максимальная норма питания, бойцы тыловых частей, обеспечивающие всем необходимым передовые части, питались по второй и по самой минимальной – третьей норме, без водки. Для летно-подъемного состава авиации была установлена своя норма питания (номер не помню) аж с шоколадом.

Принцип назначения той или иной нормы питания был до гениальности прост: чем ближе к противнику (к нейтралке) находился защитник Родины, тем сытнее кормила и поила его страна. Хочешь сытнее есть, да при этом еще и выпить, переходи из обеспечивающих тыловых в атакующие ряды. Страшно? Конечно, еще и как! Могут покалечить или даже убить? Запросто!

Видимо из страха быть в атакующих рядах, желающих сытнее поесть, было не так уж и много. Жизнь дороже. Тыловики попадали в обескровленные после боев роты по разнарядке и приказу командования. Личные рапорта об отправке на передовую подавали единицы. Так по разнарядке и приказу нас шестерых "бодистов" полка связи, стоящего далеко-далеко в тылу (даже артиллерийской стрельбы не слышно), отправили на пополнение в пехотный полк, где наша жизнь стала сытнее, но опаснее.

Здесь уместно сказать и о том, что, по справедливости, льготы и привилегии ветеранам Отечественной войны следовало бы установить от номера основной нормы питания (первая, вторая, третья), которую получал ветеран, находясь на передовой.

***

Красноармейцев нашей землянки и командный состав роты по очереди тягают к начальнику особого отдела полка. В нашей землянке застрелился красноармеец Лаврентьев, молодой солдат из Ленинграда, лет 20, мой сосед по нарам – рядом спим.

Как-то под утро раздался в землянке гулкий выстрел, всё заволокло дымом, запахло гарью. От неожиданности, спросонья обитатели землянки, толкая друг друга, дружно свалились с нар в узкий проход. В панике, пихая друг друга, пытались выползти из землянки на божий свет.

Оказалось, что красноармеец Лаврентьев приложил дуло своего карабина к сердцу и большим пальцем ноги нажал на курок. Попадание было точным – сразу наповал, почти не дергался.

Иду по вызову к землянке особиста. У входа часовой, приоткрыв дверь землянки, докладывает о моем прибытии. Получив разрешение, спускаюсь вниз и оказываюсь в просторном помещении типа "купе": по середине стол, по бокам топчаны, в углу около двери пышет жаром металлическая буржуйка. За столом, сбитым из плохо выструганных досок, на деревянном топчане, покрытом лапником и шинелью, сидит в гимнастерке молодой командир лет 25 с двумя шпалами в петлицах. Докладываю о прибытии и, получив разрешение, сажусь на топчан напротив особиста.

– Знали Вы красноармейца Лаврентьева? – спрашивает комиссар.

– Знал, товарищ батальонный комиссар. Правда, не очень. Я в роте недавно, – отвечаю я.

– Как Вы думаете, почему он застрелился? – вопрошает батальонный.

– Не знаю, товарищ батальонный комиссар, – пожимая плечами, ответствую я.

– Вы ничего не замечали такого, чтобы могло привести его к самоубийству? Например, плохое письмо из дома, неприятности по службе или еще что-нибудь?

– Нет, товарищ батальонный комиссар, не замечал, – помогаю я следствию.

– Ну а как относились к нему командиры, товарищи по службе? Не было ли издевательств над ним?

– Да нет, товарищ батальонный комиссар, не замечал. В роте, по-моему, ко всем одинаковое отношение. Вот только старший политрук уж очень благоволит к красноармейцу Бровкину. Жалеет его, наверное, потому, что у Бровкина родители и вся семья в Ленинграде погибли. Недавно ответ на запрос пришел. Парень вне себя от горя, по ночам плачет.

– Ты что это на вопросы «да» «нет» отвечаешь! Знаешь ли ты, что самоубийство на фронте – это измена Родине, дезертирство с фронта! И тот, кто не помогает следствию, тот покровитель изменника-самоубийцы, – зло выдавил батальонный комиссар. – О каком-то Бровкине лопочешь. На кой хрен мне твой Бровкин, не о нём речь. Думай и вспоминай, по какой причине Лаврентьев мог застрелиться.

Страх обволакивает тело, голова цепенеет. Мыслей нет – пустота. Что я могу ответить комиссару? Что я действительно ничего не знал и не только не знаю, но и не понимаю, как это, вообще, можно застрелиться, как это самого себя добровольно лишить жизни.

Я молчу. Время идет. Комиссар ждет ответа. Наконец вспоминаю, как недавно один красноармеец-здоровяк прибежал на пункт сбора донесений полка, упал на снег и бросил в отчаянии: "Лучше бы убило к чертовой матери – конец мучениям. Вечный страх и вечный холод. Конца этому не видно – хоть стреляйся!" Меня страшно поразило тогда это признание здоровяка, и, вспомнив теперь его слова, я выдал батальонному:

– Товарищ батальонный комиссар, может быть, он не выдержал суровых условий жизни, в которых мы находимся? Холодрыга-то какая – кровь мерзнет, да и стреляют – аж жуть.

Я повеселел, надеясь, что здорово помог следствию.

– Другие-то не стреляются, воюют, Родину защищают: им и мороз нипочем, и стрельбы не боятся, – безнадежно ответил комиссар, как-то неодобрительно глядя на меня. Затем добавил удрученно, – ты свободен, иди. Позови красноармейца Юрченкова.

– Есть, товарищ батальонный комиссар. Только красноармеец Юрченков сейчас на телефоне дежурит.