Чтение онлайн

Велизарий ответил им следующими словами: «Момент обсуждения наших дел будет зависеть не от вас. Люди привыкли воевать, менее всего пользуясь советами врагов. Существует неизменный закон, чтобы каждый устраивал свои домашние дела так, как ему кажется лучше. Я вам предсказываю, что наступит время, когда вы захотите спрятать свои головы под кустами терна и не найдете нигде места. Что же касается Рима, то, взяв его, мы ничем чужим не владеем: но вы, в прежнее время вступившие в него, овладели тем, что вам совсем не принадлежало, и теперь против воли отдадите его прежним властителям. И всякий из вас, мечтающий, что он вступит в Рим без боя, ошибается в своих ожиданиях: пока жив Велизарий, чтобы он вам его уступил, это невозможно». Вот что со своей стороны сказал Велизарий. Римляне, находясь в великом страхе, сидели тихо и не решались в чем бы то ни было возражать послам, хотя они много упрекали римлян за измену готам; только один Фиделий, который был в это время поставлен Велизарием префектом претория и с этого времени, казалось, был наиболее предан императору, решился выступить против них со своими насмешками.

21. Так послы готов вернулись в свой лагерь. На вопрос Витигиса, что за человек Велизарий и каковы его мысли относительно удаления отсюда, они ответили, что напрасно готы надеются, что каким-либо образом Велизария можно устрашить. Услыхав это, Витигис решил энергично приступить к штурму укреплений и стал приготовлять все для разрушения стен. Он велел сделать деревянные башни, высотой равные со стенами неприятелей, не раз примеривая их истинный размер с облицовкой башен, сделанных из камня. Под каждый угол основания этих башен он приделал колеса, катясь на которых [87], они очень легко могли перевозиться в любое место по желанию штурмующих; эти башни тащили запряженные в них быки. Затем он приготовил огромное количество лестниц, достигающих до бойниц неприятеля, и четыре машины, которые называются таранами. Это сооружение таково. Ставят четыре прямых деревянных столба один против другого, совершенно одинаковых. К этим четырем столбам приделывают сверху четыре перекладины (балки) и столько же у основания. Выстроив своего рода маленький четырехугольный домик, они со всех сторон и сверху натягивают на него кожу для того, чтобы эта машина для двигающих ее была легка, а находящиеся внутри были бы в безопасности и по возможности меньше подвергались ударам стрел и копий неприятелей. Внутри этого сооружения сверху вешают поперек другое бревно на свободно двигающихся цепях, стараясь приделать его по возможности в середине сооружения. Край этого бревна делают острым и покрывают толстым железом, как острие стрел и копий, или же делают это железо четырехугольным, как наковальня. Эта машина двигается на четырех колесах, приделанных к каждому столбу, а изнутри ее двигают не меньше пятидесяти человек. Когда эту машину плотно приставят к стене, то, двигая бревно, о котором я упоминал, при помощи какого-то приспособления, отводят его назад, а затем отпускают, ударяя с большой силой в стену. При частых ударах оно очень легко может в том месте, где бьет, раскачать и разрушить стену, от этого данная машина и получила свое название («баран»), так как выдающийся конец бревна обычно бьет, где попало, вроде того, как самцы мелкого скота. Таковы эти тараны у штурмующих стены.

Готы, приготовив большое количество связок хвороста и тростника, готовились набросать их в рвы, чтобы сделать место ровным и чтобы в этом месте для машин не было никакого затруднения для перехода. Приготовившись таким образом, готы устремились на штурм. Велизарий поставил на своих башнях машины, которые называются балистрами. Эти машины [88] имеют вид лука; снизу у них выдается, поднимаясь кверху, выдолбленный деревянный рог; он движется свободно и лежит на прямой железной штанге. Когда из этой машины хотят стрелять в неприятелей, то, натягивая при помощи короткого каната, заставляют сгибаться деревянные части, которые являются краями лука, а в ложбинку рога кладут стрелу длиною в половину тех стрел, которые пускаются из обыкновенных луков, толщиною же больше в четыре раза. Перьями, как у обычных стрел, они не снабжены, но вместо перьев у них приделаны тонкие деревянные пластинки, и по внешнему виду они совершенно похожи на стрелу. К ней приделывают острый наконечник, очень большой и соответствующий ее толщине; стоящие по обе стороны при помощи некоторых приспособлений с великим усилием натягивают тетиву, и тогда выдолбленный рог, двигаясь вперед, выкидывается и с такой силой выбрасывает стрелу, что ее полет равняется минимум двойному расстоянию полета стрелы из простого лука, и, попав в дерево или камень, она легко его пробивает. Эта машина названа таким именем потому, что действительно она очень хорошо стреляет («баллей»). Другие машины, приспособленные к бросанию камней, он поставил наверху укреплений; они похожи на пращи и называются «онаграми». В воротах же с внешней стороны они поставили «волков» [24] , которых они делают следующим образом. Ставят две решетки, идущие от земли до верха укреплений, положив обделанные деревянные брусья одни на другие [на-крест], одни прямо, другие поперек, так, чтобы отверстия посередине соединений у обеих решеток совпадали друг с другом. Из каждого соединения выдается острие, совершенно похожее на широкий шип. Поперечные брусья прикрепляют к той и другой решетке, причем верхнюю часть решетки на шарнирах они спускают на половину высоты стены, нижнюю же половину прислоняют к воротам. Когда враги подходят очень близко к воротам, то назначенные для этого люди, взявшись за края верхней решетки, сталкивают ее, и она, внезапно упав на близко подошедших к [89] проходам, легко убивает всех, кого бы она ни захватила. Вот что делал Велизарий.

22. Готы в восемнадцатый день осады при восходе солнца под начальством Витигиса двинулись к укреплениям для штурма. Необычный вид двигающихся башен и таранов поразил всех римлян, Велизарий же, видя войско неприятелей двигающимся со всеми этими машинами, смеялся и приказывал воинам держаться спокойно и ни в коем случае не вступать в сражение, пока он сам не даст знака. Что вызвало его смех в данный момент, он не объяснил, но впоследствии это стало понятным. Римляне же, предполагая, что он смеется иронически, бранили его и называли бесстыжим и были очень недовольны, что он не посылает своих войск против все ближе и ближе подходящих неприятелей. Когда готы были уже около рва, то Велизарий, сам первый натянув лук, поразил одного из готов, одетого в панцирь и командовавшего отрядом, попав ему в шею. Получив смертельную рану, он упал навзничь, а римский народ поднял ужасный и неслыханный крик, полагая что ему послано самое счастливое предзнаменование. Вторично Велизарий пустил стрелу, и вновь случилось то же самое; на стенах поднялся еще более сильный крик, и римляне считали, что враги уже побеждены. Тогда Велизарий дал приказ по всему войску пустить в ход все метательные орудия, тем же, которые были около него, он велел стрелять только в быков. Все быки были тотчас же перебиты, и враги уже не могли дальше двигать башни и задержанные в разгаре наступления не в состоянии были придумать чего-либо другого. Таким образом, выяснилась предусмотрительность Велизария, не пытавшегося задержать врагов, когда они были сравнительно далеко, и стало ясно, что он смеялся над глупостью варваров, которые столь неосмотрительно питали надежды, что они подведут быков до самых неприятельских стен. Вот что было около Саларийских ворот. Отбитый здесь Витигис оставил в этом месте большой отряд готов, поставил его в виде очень глубокой фаланги и приказал начальникам ни в коем случае [90] не делать нападения на укрепления, но, оставаясь в рядах, посылать тучи стрел на бойницы и не давать Велизарию никакой возможности посылать помощь к другой части укреплений, где он сам собирался произвести нападение с более многочисленным войском. Таким образом, с большим войском он двинулся к той части укреплений по соседству с Пренестинскими воротами, которую римляне называли «Вивариум», и где стена была наиболее доступна для захвата. Там уже находились другие заготовленные башни, тараны и много лестниц.

В это время велось готами другое наступление на Аврелиевы ворота следующим образом.

За Аврелиевыми воротами была могила римского императора Адриана; она отстояла от укреплений приблизительно на полет камня, это было замечательное сооружение. Сделано оно было из паросского мрамора, и камни были плотно пригнаны один к другому, не имея внутри никакой скрепы. Его четыре стороны были все одинаковы, и каждая имела в ширину расстояние на полет камня, высота же его превосходила высоту городских стен. Наверху стояли удивительные статуи, сделанные из того же мрамора, изображавшие людей и коней. Эту могилу еще в прежние времена (казалось, что это пристроенное к городу укрепление) при помощи двух стен, проведенных до нее от укреплений, соединили с ними и сделали как бы частью стен. Она, казалось, была высокой башней, выдвинутой впереди прилегающих к ней ворот. Таким образом, она была очень сильным укреплением. Начальником для охраны в этом месте Велизарий поставил Константина и поручил ему же заботу об охране прилегающей стены, имевшей гарнизон слабый и незначительный. Так как в этом месте труднее всего было захватить укрепления, так как река протекала у самых стен, Велизарий, полагая, что здесь не будет никакого нападения, оставил здесь незначительный гарнизон и, так как у него воинов было мало, он направил все главные силы в более важные места. В начале этой осады войско императора [91] в Риме состояло самое большее из пяти тысяч человек. Константин, так как ему было дано звать, что враги пытаются перейти через Тибр, боясь за ту часть укреплений, спешно сам с небольшим числом воинов двинулся на помощь, а большей части гарнизона он поручил охранять ворота и могилу. В это время готы бросились на приступ Аврелиевых ворот и могилы Адриана, не имея никаких машин, неся лишь с собой огромное количество лестниц, вооружившись стрелами и копьями и полагая, что этим они легче поставят в затруднение врагов и вследствие их малочисленности без труда победят здесь оставленный гарнизон. Они шли, выставив перед собою большие четырехугольные щиты, ничуть не меньше, чем плетеные щиты персов, и хотя они были очень близко от неприятелей, им удалось незаметно подойти к ним. Их прикрывала галерея, которая прилегала к храму апостола Петра. Внезапно появившись оттуда, они тотчас приступили к делу, так что стороживший отряд не был в состоянии пустить в дело так называемую балистру (эти машины посылают стрелы только по фронту), не мог защищаться от наступающих при помощи метательных стрел и копий, так как ему в этом мешали большие щиты. Так как готы производили сильный натиск, посылая тучи стрел на верх укреплений, и уже собирались приставлять лестницы к стенам, почти окружив тех, которые защищались с могилы (ведь всякий раз, как варвары продвигались, они с обоих флангов заходили им в тыл), то на короткое время римлян охватил страх; они потеряли надежду каким бы то ни было образом защититься и спастись, но затем, придя в себя, они стали ломать большие статуи и, подняв обеими руками полученные таким образом огромные обломки мрамора, стали сбрасывать их вниз на головы врагов. Поражаемые ими враги отступили. Когда они немного отступили и римляне уже одержали над ними верх, то к последним вернулась смелость, и они с еще большим криком, при помощи луков и метания камней стали отражать штурмующих. И пустив в ход машины, они привели в большой страх своих противников [92], и их наступление вскоре прекратилось. Явился и Константин, наведший страх на тех, которые пытались переправиться через реку, и легко их оттеснивший, так как они нашли эту часть укреплений не совсем уже неохраняемой, как они думали. Так благополучно окончилась битва около Аврелиевых ворот.

23. Неприятельские силы, подошедшие к Транстиберинским воротам, которые называются Панкратиевыми, не сделали ничего, о чем стоило бы упоминать, ввиду сильных укреплений в этом месте; стены города здесь были крутые, и на них не легко было подняться. Охрану этого места нес Павел с когортой пехоты, которой он командовал. На Фламиниевы ворота готы даже не сделали попытки произвести нападение, так как они расположены на обрыве и подход к ним очень труден. Тут стоял на страже отряд пехоты, называвшийся «Регии» (царские), под начальством Урсикина. Между этими воротами и маленькими воротами, находящимися направо и называющимися Пинцианскими, часть стены с древних времен сама по себе треснула пополам, не с самого основания, а так на половине высоты, но не упала и не разрушилась как-либо иначе, но наклонилась на обе стороны таким образом, что одна ее часть казалась впереди всей другой стены, и другая – позади. Поэтому римляне издавна называют это место «лопнувшей стеной». Когда в самом начале Велизарий хотел разрушить эту стену и выстроить новую, римляне запротестовали, утверждая, что апостол Петр обещал им, что он сам будет заботиться об охране этого места. Этого апостола римляне чтут больше всякого другого и надеются на его помощь. И в этом месте все произошло у них, как они думали и ожидали: ни в этот день, ни во все остальное время, пока готы осаждали Рим, перед этой стеной не появлялись неприятельские силы, и не было здесь никакого смятения. И можно было удивляться, что на нашей памяти за все время эта часть укреплений не подвергалась попытке нападения со стороны врагов, даже тогда, когда они пытались коварно производить [93] ночные штурмы против стен, как они это пытались делать не раз. Поэтому и впоследствии никто не решался перестраивать эту стену, и до сегодняшнего дня она так и стоит треснувшей. Но довольно об этом.

У Саларийских ворот один гот, огромного роста и прославленный доблестью в военных делах, одетый в панцирь и со шлемом на голове, очень известный среди племени готов, не остался вместе с другими в рядах, но, став под деревом, посылал частые стрелы на верх укреплений. Какая-то машина, стоявшая на левой стороне башни, случайно поразила его стрелою. Стрела прошла через панцирь в тело этого человека и больше чем наполовину вонзилась в дерево; этим ударом она как бы прибила этого человека к дереву. Когда это увидали готы, то, испугавшись, остались стоять в рядах, но вне ударов этих стрел и перестали уже причинять беспокойство тем, кто защищал стены.

Так как Витигис очень сильно теснил римлян в Виварии, то Бесс и Пераний посылают за Велизарием. Он, боясь за стену в этом месте (как было сказано, она была здесь наиболее доступна для штурма), спешно пошел им на помощь сам, оставив одного из своих близких у Саларийских ворот. Найдя воинов в Виварии перепуганными нападением врагов, так как оно было очень сильно и враги были очень многочисленны, он велел им относиться с презрением к таким врагам и вновь вернул им смелость. Место здесь было очень ровное и потому открытое для наступления врагов. По случайности стена в этом месте на большом пространстве так расселась, что связь между кирпичами была не очень крепкой. Поэтому древние римляне провели перед ней с наружной стороны небольшую стену не ради какой-либо защиты (это новое укрепление не имело ни башен, не было сделано на нем даже стенных зубцов, и, ничего другого, откуда можно было бы отражать нападение неприятелей на это укрепление), но для некоей роскоши, не очень достойного культурных людей удовольствия, чтобы держать здесь запертых львов и других диких животных [94]. Поэтому-то это место и называется «Виварием» (зверинцем). Так римляне называют место, где они обычно содержат не прирученных животных. Другие машины Витигис велел готовить для другой части стены, а внешнее укрепление он велел готам подрыть или пробить, полагая, что если он окажется внутри его, то без всякого труда овладеет стеною, так как он знал, что она совсем не крепкая. Видя, что враги пробивают Виварий и во многих местах готовятся штурмовать стену, Велизарий не позволил воинам ни отражать их, ни даже оставаться на верху укреплений, кроме очень немногих, хотя он имел при себе весь цвет своего войска. Напротив, он держал всех внизу около ворот в полной боевой готовности, в панцирях и с одними только мечами в руках. Когда готы, пробив стену, оказались в середине Вивария, он, послав Киприана с некоторыми другими со всей поспешностью в середину между стен, приказал ему вступить с ними в бой. Они перебили всех врагов, пораженных страхом: они даже не защищались и вследствие узости выхода сами себя губили. Так как враги были поражены такой неожиданностью и не стояли правильными рядами, но каждый стремился в разных направлениях, то Велизарий, открыв ворота стен, внезапно со всем войском напал на неприятелей. Готы уж больше не думали о доблести, а только о быстроте ног и бросились бежать куда кто только мог. Преследуя их, римляне очень легко избивали всех попадавшихся им под руку. Они преследовали их долго, так как готы ушли на большое расстояние от своих укреплений, собираясь здесь штурмовать стены. Велизарий велел поджечь машины неприятелей, и высоко поднявшееся пламя естественно поразило еще большим страхом бегущих.

В то же время и около Саларийских ворот произошло то же самое. Римляне внезапно открыли ворота и неожиданно напали на варваров, которые не стали защищаться, а тотчас повернули тыл. Римляне их избивали, а машины, выстроенные против них, они сожгли. Пламя высоко поднялось во многих местах около стен, и готы стали отступать от всех укреплений [95] со всей поспешностью; с обеих сторон поднялся сильный крик: находившиеся на стенах римляне подбодряли преследовавших, а бывшие в полевых укреплениях варвары оплакивали страшное поражение. В этот день у готов погибло тридцать тысяч, как утверждали их начальники, а раненых было еще больше: благодаря многочисленности готов, бившие в них со стен, по большей части поражали их без промаха, а те, которые участвовали в вылазках, произвели огромное избиение среди перепуганных и бегущих врагов. Эта битва под стенами, начавшись рано утром, окончилась поздно ночью. И с той и с другой стороны эта ночь прошла без сна: римляне внутри стен пели победные песни, восхваляли Велизария и собирали военные доспехи с убитых, готы же залечивали раны своих и оплакивали убитых.

24. Велизарий написал письмо императору; оно гласило следующее: «Мы прибыли в Италию, как ты повелел, завоевали большую часть этой страны и захватили Рим, вытеснив оттуда варваров, начальника которых Левдерия недавно я послал к вам. Часть воинов нам пришлось оставить в Сицилии и в Италии для охраны тех укреплений, которыми мы завладели; таким образом войско дошло до пяти тысяч. Враги же собрались против нас в числе ста пятидесяти тысяч. И с самого начала во время рекогносцировки у реки Тибра мы, сверх ожидания, должны были вступить с ними в рукопашный бой и едва не были засыпаны тучей их копий. Затем варвары пошли на приступ стен всем войском, отовсюду к стенам подвинув машины, и едва не захватили нас и город при первом же натиске, если бы не спасла нас от них некая счастливая судьба. То, что превосходит естественный ход событий, конечно, надо отнести не к человеческой храбрости, но к соизволению высших сил. То, что нами совершено до сих пор, волей ли какой-либо судьбы или доблестью, пока находится в блестящем состоянии. Что же последует потом, я хотел бы, чтобы оно было еще лучше для твоих дел. Итак, что мне полагается сказать и вам сделать, я ни в коем случае не скрою, зная то, что человеческие [96] дела идут так, как угодно богу, а что те, которые стоят во главе всех дел, навсегда несут обвинения или получают похвалу в зависимости от того, что ими сделано. Итак, да будут нам посланы оружие и солдаты в таком количестве, чтобы в дальнейшем в этой войне наши силы соответствовали бы силам неприятеля. Ведь не должно же во всем всегда доверяться судьбе, так как она обычно не все время бывает одинаковой. Прими во внимание, государь, и то, что если теперь варвары победят нас, то мы будем изгнаны из твоей Италии, потеряем все войско, а сверх того присоединится и величайший позор для нас за все нами сделанное. Я не хочу говорить, что тем самым, ясно мы погубим и римлян, которые меньше заботились о своем спасении, чем доверяли твоему императорскому авторитету; так что бывшие до сих пор наши счастливые дни нам придется закончить признанием последующих бедствий. Ибо если бы случилось, что нас вытеснят из Рима, Кампании и прежде всего из Сицилии, то – из всех несчастий самое легкое – нас грызло бы сознание, что мы не смогли сделаться богатыми за счет чужого достояния. Кроме того, вам надо обратить внимание и на то, что Рим никогда не мог очень долгое время защищаться даже при гарнизоне во много десятков тысяч человек, так как Рим занимает очень большую площадь и, не будучи приморским городом, отрезан от подвоза всяких съестных припасов. Римляне сейчас относятся к нам дружественно, но если их бедственное положение, как это и естественно, будет продолжаться, они не задумаются выбрать то, что для них лучше. Ведь те, которые недавно с кем-нибудь заключили дружбу, обыкновенно сохраняют ему верность, не перенося бедствия, но получая от него благодеяния. Так и римлян голод заставит сделать многое, чего бы они не хотели. Я лично твердо знаю, что за твое царское величество я должен умереть, и потому меня живым никто не может отсюда удалить. Смотри же сам, принесет ли тебе какую честь такая смерть Велизария». Вот что написал Велизарий. Император был очень взволновал и со всей поспешностью стал набирать [98] войско и корабли и приказал Валериану и Мартину идти возможно скорее со своими силами. Они были отправлены с другим войском около зимнего солнцеповорота с приказом плыть в Италию. Доплыв до Эллады (так как дальше с таким трудом продолжать путь они не могли), они зазимовали в Этолии и Акарнании. Император Юстиниан дал знать об этом Велизарию и тем еще больше усилил бодрость у него и у всех римлян.

В это время в Неаполе случилось вот какое событие. Там на площади находилось изображение Теодориха, короля готов, сделанное из каких-то камешков, очень маленьких, но разных цветов. У этого изображения как-то еще при жизни Теодориха развалилась голова, и связь между рядами этих камешков сама собой нарушилась; очень скоро после этого пришло известие о смерти Теодориха. Восемь лет спустя камешки, образовавшие живот, внезапно развалились, и тотчас последовала смерть Аталариха, сына дочери Теодориха. Прошло еще немного времени, упали на землю камешки около половых органов, и Амалазунта, дочь Теодориха окончила свою жизнь. Вот что тогда там произошло. Когда готы приступили к осаде Рима, случилось, что на этом изображении выпали все камешки от бедер до самого конца ног. Вследствие этого все изображение совершенно исчезло со стены, и римляне, принимая в соображение это обстоятельство, утверждали, что на войне войско императора одержит верх; ведь по их мнению ногами Теодориха не могло быть ничего другого, кроме народа готов, над которыми он властвовал; поэтому у них были еще более радостные надежды. В Риме же некоторые из патрициев огласили предсказания Сивиллы, утверждая, что опасность для Рима будет продолжаться только до июля; что предсказано, будто тогда явится у римлян некий император, благодаря которому Рим в дальнейшем не будет ничего бояться со стороны готов. Они утверждали, что племя гетов это и есть готы. Это предсказание на латинском языке гласило так: (Хаури (Наury) в критическом аппарате делает такое замечание: «Это предсказание до сих пор никто не мог прочитать и понять» ) «В месяце Квинтилии (т.е. пятом) под властью [98] [нового] царя римлянин уже ничего не [будет бояться] от гетов». Они утверждали, что пятым месяцем был июль, одни из них указывая на то, что с наступлением марта началась осада, другие же, что раньше, до царя Нумы, март считался первым месяцем, когда действительно время года делилось у римлян на десять месяцев и июль поэтому назывался Квинтилием. Но во всем этом не было никакой правды: новый император не появился тогда у римлян, да и осада спустя еще целый год не была снята, и вновь при Тотиле, короле готов, Риму пришлось испытать те же опасности, о чем я расскажу впоследствии. Мне кажется, что это сивиллино предсказание указывало не на это наступление варваров, но на какое-то другое или уже бывшее, или которое будет впоследствии. Я полагаю, что смысла сивиллиных предсказаний до исполнения этих событий для человека понять невозможно. Причина этого та, которую я сейчас изложу, исследовав все это сам. Сивилла говорит не обо всех событиях подряд, и нет связи и последовательности в ее речах. Указав в своем стихе о бедствиях Ливии, она тотчас же переносится к жизни персов. И там же, упомянув о римлянах, она переносит свое предсказание на ассирийцев; и вновь пророча о римлянах, она предсказывает бедствия британцев. Вот почему невозможно для какого-либо человека до исполнения дела понять что-либо из сивиллиных предсказаний; только само время, когда уже исполнится это дело и ее предсказания можно уже проверить, становится точным истолкователем ее песен. Но пусть об этом каждый думает, как ему угодно. Я же возвращусь к тому, чем я закончил свой рассказ.