Чтение онлайн

Если Владетель гневался, то шёлковые струны незримого кото делались жёсткими, словно сталь, затягивались вокруг шеи и туго передавливали глотку, а плотный воздух Обители в одночасье становился липким, горячим и удушливым, и казалось, что он разом наполняется сыростью старого дерева и кисловатой прелью подгнивающей бамбуковой рощи: «Эта планета – жалкое подобие того, что должно, воины…»

…Когда тули-па обращались к Владетелю все вместе, речь того дробилась на множество разноцветных потоков – так дробятся лучи света, пойманного в плен многогранного горного кристалла, – и объединяла их сознания, оплетая одновременно тысячей энергетических нитей.

Но сегодня Сегун был в Обители один.

«Иногда мне кажется: чем ближе мы к маяку, тем темнее делается вокруг нас, шезин-сама…»

Тело вновь окатило одновременно теплом и холодом, дыхание остановилось – лёгкие будто мгновенно обратились в камень: «Смертный должен искренне верить… в то, что он выродился, воин. В то, что он смердит. Что дети его смердят. Что помыслы его смердят. Что чувства его смердят. Что вся его жизнь смердит. Что грядёт конец его миру…»

Ладони Сегуна неподвижно лежали на прикрытых полами чёрного кимоно коленях. Призрачные кольца вокруг его запястий мерно вибрировали в такт со вспышками малинового света, который неумолимо обжигал глаза даже сквозь плотно сомкнутые веки.

«Только такие, произнеся слова служения, станут хорошими рабами. Только они должны остаться в живых…»

«Не все принимают это… не все признают истину. Некоторые ещё сопротивляются, – тоненькая ниточка мыслей дрогнула от боли, тотчас навалившейся на плечи Правителя грудой раскалённых камней. – Нет, они лишь пытаются, шезин-сама. Пытаются сопротивляться…»

Пространство вокруг него искажалось всё сильнее. Словно рисовая бумага, оно мялось и рвалось, расползалось кроваво-красной тушью по плотному шёлку непроглядной космической тьмы, – а голос Владетеля всё звучал, всё плыл, всё катился штормовыми валами, заползал в уши жгучими ртутными каплями и сдавливал виски:

«Вы – тули-па. Вы знаете, что надо делать с теми, кто сопротивляется вам. Много… возможностей заставить. Только тогда… подчинятся. Отдадут себя…»

Волна жара, накатившая вместе с этими словами, на мгновение накрыла Правителя огненной стеной…

…стеной огня над разрушенными поселениями, которая простирается до самых небес, когда чужой плач и мольбы будят в сердце гордость победителя, а звериное человеческое вспыхивает и снова гаснет, и гордость исчезает за золой равнодушия, потому что поколения смертных сменяют друг друга так безлико и так одинаково, а слабые – это всего лишь мясо, которое поедают сильные, и их жизни – жалкие песчинки на алтаре справедливости…

Ослепительные картинки-образы перед зажмуренными глазами сменяли друг друга всё быстрее, всё чаще, всё неостановимее, пока наконец не превратились в один бурный, головокружительный пенный водоворот: замки и скалистые побережья, лёд и дымное пламя, летний жар сменяли трескучие морозы, а те снова уступали место свету беспощадного солнца – и расплавленным золотом текли его лучи по израненным телам и изборождённым морщинами лицам тех, кто избрал для себя путь подлинного воина…

«ДОЛЖНЫ ПРИНАДЛЕЖАТЬ МНЕ-НАМ… – достиг сознания Правителя последний отблеск невидимого пламени, и только в этот момент тот вновь начал ощущать собственное тело. – А теперь слушай, что вам следует делать…»

– Техника клетки, в общем-то, даже и не совсем боевая, – Вильф качнул орлиной головой, опускаясь на вершину отвесно обрывающегося в пропасть холма, усыпанную обломками камней. – Скорее пыточная. Цель её очень проста: удерживать врага на одном месте так долго, чтобы можно было с максимальным для себя комфортом его уничтожить…

Продолжая говорить, птицеголовый сложил крылья и вскинул к груди скрещённые лапы, возвращаясь в человеческое тело, и секунду спустя Аспид сделал то же самое: Вильф вовсе не шутил, когда предупреждал его сегодня насчёт «отсутствия поблажек», и сейчас мальчик едва мог дышать от усталости, а на то, чтобы и дальше удерживать зверя, у него не было уже никаких сил.

Причём рыжеволосый, конечно же, прекрасно это видел, а это означало, что Аспиду в ближайшее время как пить дать следовало ожидать какой-нибудь совсем уж изощрённой гадости. («Как любит говорить наш Правитель, победа достаётся тому, кто вытерпит на полчаса дольше, чем его противник, юный воин. Мало уметь сражаться, когда ты здоров, полон энергии и не получил ещё ни одной серьёзной раны – в настоящем бою такое умение вряд ли тебе особенно пригодится…»)

Как минимум, слова о «пыточной технике» из уст Вильфа звучали чрезвычайно многообещающе…

Но делать было нечего. Как известно, твой делатель никогда не потребует от тебя невозможного, а потому и демонстрировать перед ним собственную слабость… себе дороже выйдет.

Против ожиданий Аспида, на сей раз они прыгнули не в Цитадель, а снова куда-то во внешний мир, молнией промчавшись над освещённой частью планеты и опять нырнув вниз на самую границу ночной тени, рваным одеялом наползавшей с востока. Хорошего в этом, конечно, было мало: в Цитадели – созданной Владетелем, поддерживаемой его волей и напитанной его энергией – было много проще восстанавливать потерянные во время тренировок силы. С другой стороны, Аспид всё равно был сейчас почти рад.

Всё-таки там, глубоко подо дном Атлантики, ему время от времени отчаянно не хватало неба…

А здесь неба как раз-таки было необыкновенно много, и в этом небе величественно и немного зловеще полыхал и искрился зимний закат – то жемчужно-малиновый, то почти огненный, словно внутренности какой-нибудь экзотической морской раковины. Пронзительный, терпковато-студёный ветер посвистывал над вершинами горбатых каменистых холмов, слизывая с них паутинные нити первого вечернего тумана.

Кое-где на холмах осколками гигантских зубов торчали сторожевые башенки – точно такие же, как та, на верхней площадке которой они с Вильфом сейчас стояли. А между башенками, ловко огибая многочисленные отроги и преодолевая глубокие ущелья, исполинской змеёй ползла древняя полуразрушенная стена, весь верх которой, густо заросший кустарником, казалось, состоял из одних только крутых лестниц с высокими осыпающимися ступенями. («Памятник великой эпохе, маленький тули-па, – мысленно ответил мальчику Вильф на его незаданный вопрос, когда они летели вниз. – Может быть, ты даже сумеешь ещё почувствовать вкус памяти тех смертных, что погибали здесь почти тысячу лет назад…»)

Медноволосый взмахнул рукой, и на кончиках его пальцев крошечными фонариками затанцевали блёклые фиолетовые огоньки:

– Ну что, кем желает побыть сейчас наш малыш, палачом или жертвой, м-м?

– Жертвой, – немедленно откликнулся мальчик.

Вопрос, как обычно, был с подвохом, и он прекрасно об этом знал.

– Почему не палачом? – улыбнулся Вильф.

Аспид обречённо вздохнул.

– Потому что во время схватки я всегда смогу выбирать те приёмы, которые буду использовать сам, но никогда те, от которых мне придётся защищаться, – заученно выговорил он.

Подчиняясь короткой мысленной команде, крошечный дракончик снялся с его плеча и пристроился на ветке похожего на чей-то огромный разлапистый рог кривого деревца, которое пробивалось из щели в полуосыпавшейся кирпичной кладке.

Воздух вокруг мальчика ярко вспыхнул, твердея и превращаясь в подобие переливающейся, словно поверхность бензиновой лужи, скорлупы. Очертания вечереющих холмов медленно померкли перед глазами, растворяясь в струях горячей сероватой дымки, которая тут же мокрой ватой забилась Аспиду в горло, и миг спустя тот почувствовал, как у него неумолимо и стремительно закладывает уши, как будто во время падения с большой высоты.