Чтение онлайн

Соберутся, возможно, сегодня же, экстренно, будут молиться по Розарию очень долго, в печали, будто я умер для них, и благодарить за то, что мне не удалось соблазнить их сестру Ольгу. Потом, в конце, будут творить экуменическое причастие: передавать друг другу большую облатку, что в костёле стали недавно продавать, и каждый, отломив от неё кусочек, скажет: "Маран — афа"…

И почему Санитар выбрал это слово: "Маран-афа", в качестве слова, которым обмениваются при их причастии? Ведь, оно означает то же, что "анафема", а вовсе не "Господь грядёт", как он утверждал…

Вот и будут теперь каждый раз на своих собраниях предавать меня анафеме"…

И Саша поймал себя на том, что уже давно мыслит о них в третьем лице…

Они обошли магазин, пересекли канаву с водой от растаявшего недавно снега, направились вглубь деревни всё дальше и дальше от шоссе, туда где шёл другой ряд домов, победнее, поубоже, прошли этот ряд насквозь, повернули налево, вдоль огромного луга, с жёлтой прошлогодней травой, за которым шёл третий ряд домов. Но там была уже совсем другая деревня. Миновав несколько домов, двинулись по узкому проходу между двумя заборами, обогнули ветхий дом, подошли к его заднему крыльцу, расположенному прямо на огороде, со старухой, что-то ковырявшей в земле детским совком.

— Здравствуйте, баба Маня! — сказал Володя.

Старуха, будто бы, не слышала, продолжая заниматься своим делом.

Молодёжь вошла на веранду, оттуда — в узкую длинную комнату, с огромной печкой посередине и небольшим оконцем в самом её конце. В комнате было два старых дивана, стол, несколько стульев, — всё такое же молчаливое и ветхое, как их хозяйка.

Чтобы подогреть воду, Володя принялся растапливать печку. Продолжая всё тот же разговор, урывки которого уловил Саша по дороге сюда, молодёжь разместилась вокруг стола. Молодые люди обсуждали очередную беседу митрополита Антония Блюма, передававшуюся в прошлое воскресенье по радио "ВВС" в религиозной передаче. Саша не слушал радио в последнее время. Да и в разговор вступать у него сейчас не было желания. И он стал помогать Володе. И тот, видя, что у Саши это получается лучше, направился к колодцу, чтобы принести воды…

…Вернулся с водой Никаноров… Вскипел чайник… Разговоры временно прервали… Хором прочитали "Отче наш"… Никаноров, привыкший быть инициатором, продолжил:

— Очи всех на Тя, Господи, уповают, ибо Ты даеши ны пищу во благовремение… Отверзаеши Ты щедро руку Твою… Благослови, Господи нашу трапезу… Во имя Отца и Сына и Святаго Духа…

— Аминь… — подтвердили все хором…

…Принялись разливать по чашкам чай, резать хлеб. Сашу никто ни разу не спросил, кто он и откуда, будто это было нормой — что мог появиться новый человек, незаметно слиться со всеми, стать своим…

…Разговор снова вернулся к религии, спонтанно перетекая с одной тематики на другую. Постепенно и Саша увлёкся, стал участвовать в беседе. И когда вдруг Володя объявил, что наступило время отправляться в храм, и все стали выходить из-за стола, Саша почувствовал, как ему тут хорошо и уютно, как не хочется прекращать увлёкшую его беседу, снова возвращаться к действительности…

Не заметив как, постепенно он узнал имена всех. Худую, скромную и замкнутую в себе девушку, в очках, он встречал раньше, в сторожке, в очереди на беседу с отцом Алексеем, когда он приезжал с Санитаром, звали Машей. Она заканчивала Медицинское Училище. Другую, круглую, маленькую, но по темпераменту — полную её противоположность, звали Юлей. Третья, высокая, красивая, но отчуждённая — Ирина. Четвёртой девушкой была, сестра Никанорова. Мужскую половину составляли: высокий и полный Михаил, который говорил больше всех; щуплый очкастый тёзка Никанорова, всё время споривший с Михаилом; и — скромный, заикающийся тёзка Саши — Саша…

Да… Оскудел словарный запас имён после октябрьского переворота… И современному писателю приходится трудно. Либо он должен отступать от действительности и выдумывать свою, либо оставаться ей верным и незамысловатым… Но тогда читателю труднее разбираться среди тех, кто вроде Володи, Оли, Саши…

…Все поднялись, стали выходить из домика. Никаноров наскоро убирал продукты — чтобы мыши не съели…

…А Саша… Саша выдернул из розетки провод электрической плиты, что принёс недавно из дому, наполнил чайник остававшейся в ведре водой, чтобы в следующий раз было меньше забот, взглянул на часы…

…Было около пяти. Время пролетело так же незаметно, как однажды, в электричке, когда он, потеряв навсегда Ольгу и порвав с Санитаром, сел не на тот поезд…

И он вышел из домика…

Уже не чувствовалось угнетавшего днём зноя. Приближающийся вечер, будто, засасывал зной и тот был вынужден отдавать ему свои силы. Стояла та неопределённая пора летнего дня, когда из-за того, что день ещё не отошёл, а вечер не наступил, воздух был неподвижен и тих; и всё живое, будто, спало, ожидая, когда весы придут в движение и увлекут за собою. И когда этот миг настал, до слуха донёсся далёкий звон колокола; он, будто, повис в воздухе, медленно утекая туда же, куда дневной зной; и лишь когда совсем растворился, другой звук, полетел следом; а за ним — чаще — третий, четвёртый, пятый…

Колокол звонил и звонил, пробуждал от сладкого забытья, куда-то звал… И тишина всё-таки окутывала его звон, и одновременно давала возможность звуку лететь и доноситься до самых краёв деревни, переливаться через них, чтобы даже за третьим рядом домов могли его услышать…

И люди выходили по одному, по двое, шли по тропке, что вела через зелёный луг, разделявший обе деревни и, слушая не перестающий, приближающийся колокольный звон, сливались вместе с молодёжью, забросившей свои обычные разговоры; и все молча проходили мимо колодца, высохшей канавы, магазина; пересекали шоссе, церковную ограду… поднимались на паперть… входили в церковь… Прикладывались к иконам… Передавали и зажигали свечи… Слушали чтение "Апостола"… Молились… Ожидали, когда, наконец, выйдет священник и таинственно возгласит:

— Слава Святей и Единосущней и Животворящей и Нераздельней Троице, всегда, ныне и присно и во веки веков…

И хор, захватив дыхание, помедлит немного и потом торжественно прогремит:

— Аминь!..

И священник пойдёт кадить всю церковь… А хор запоёт "Благослови, душе моя, Господи…" А потом: "Блажен муж…" Затем начнётся "Малая Ектинья", "Свете Тихий", "Сугубая Ектинья", ""Просительтная"… И потечёт — потечёт, будто весенний ручей летом, увлекая за собою всё, что способно плыть…

А вот уже начинается "Утреня", выходит чтец, долго звучит "Шестопсалмие", "Ектинья Великая", "Полиелей"… Наконец, читается Евангелие… И так далее… И так далее… И кажется, уже не будет конца службе… Но все терпеливы… Жалуйся на себя — если не знаешь или не помнишь порядка службы; а значит — и смысл её ускользает… Хорошо, если есть смирение, а если его не хватает, будто путник, сбившийся с дороги, начинаешь оглядываться по сторонам, нервничать: всё кругом незнакомое: — "Куда меня ведут? И когда же, наконец, — конец?"..

Долги православные службы! Что греха таить! Человек устаёт, думает о том, как бы поскорее всё закончилось. Но потом, через день-другой вспоминаешь о тех нескольких минутах отрады, что испытал во время службы… И это воспоминание греет душу долгие годы… А тягость и усталость забываются, будто их и не было. Может, так и должно быть?..

Наконец, все прикладываются ко Кресту, получают благословение, крестятся, выходят из храма. Местные жители расходятся по домам. Москвичи ждут автобус, который довезёт их до вокзала; старые и молодые, чувствуют себя равными, одинаково внимательны друг ко другу: каждый из них вышел из тёмного леса заблуждений по-своему, но все они теперь на одной узкой тропке, по которой впереди идёт отец Алексей, высоко подняв над собою светильник…