Чтение онлайн

— Сила, которая говорит «иди», и нет другой, большей силы, что рекла бы «стой». Будь в тихой обители, зри и радуйся лепоту храмов Божьих! Знание — великий искус! Сказано в писании: «погублю мудрость премудрых и разум разумных отвергну». Вера выше разума. И есть знания, какие разуму не подвластны. И есть знания, что даются нам не через разум, а вопреки ему. Почему ты шел к своей машине?

— Я уж думал, что не время еще для моей машины, потому все чертежи только у меня в голове, на бумаге я их не храню, надеюсь, в голову чужие глаза не заглянут, а вот разбить ее на куски рука не подымается.

— Она сама себя разобьет, оттого что нет времени. Для нас смертных есть, а для Бога нет времени.

— И нельзя ничего изменить, даже зная грядущее…

— Себя только. Что изменилось оттого, что Спаситель знал о предательстве Иуды и предстоящих страданиях? Кому речено — «иди», тот идет, а кого надо, Господь сам остановит. Тебе ведомо, будет на Руси государь, которого предадут и после мучений казнят, он будет знать о том, но не убежит от своего креста.

Лицо Авеля стало темнее и печальнее, на глаза выступили слезы. Вот каково иногда вспоминать будущее.

— Я, отче, с помощью этой машины хотел вернуть себе любовь.

— А кто тебе сказал, что любовь, это то, что ты о ней разумеешь? Ежели по твоей мерке брать, то и у Христа любви не было, а любви Его на весь мир хватило и на все времена.

— Отче, а нельзя тебе со мной? Чего в подвалах гнить?

— Гнить можно и во дворцах, и в господских палатах, а в темнице, брат, светить легче. Да и страшнее там у вас, чем в этом подвале. Мне ли не знать.

— Страшно, наверное, знать будущее?

— Дивный ты человек, люди грядущее прозреть ищут, а ты минувшее искал. А о грядущем Господь через пророков уже рек насущное. Чего ж еще бояться, кроме вечной смерти?

— Вечная смерть… Жуткое словосочетание.

— О том и помни… Да пора тебе. За мной, не ровен час, придут, в Шлиссельбургскую крепость спровадят конца государыни дожидать. Такова ее милость.

— Прощай, отче…

— Спаси тебя Господь, странник…

И защемило у Кошкина в груди, ибо хотел он еще что-то спросить у Авеля, что-то самое важное, но вопрос этот так и не пришел на язык. Вроде, царапался где-то в самых глухих закутках сознания, вроде обозначался жмущим грудь чувством, но так и не родился, не вырвался. И удивительнее всего было Кошкину, что хоть и прозорливец сидел перед ним, но не задал он ему, Сергею Павловичу Кошкину, живущему на переломе тысячелетий, ни одного вопроса о будущем.

И защемило у Кошкина в груди и еле-еле затикало.

Кошкин пришел в себя без прелюдий. Будто проснулся после глубокого сна, вот-вот откинет одеяло и рванет под душ. Рука, было, потянулась к пододеяльнику, но боль в локтевом сгибе не позволила довести её до конца.

— Тише, тише! Вену порвешь, капельница же у тебя, — услышал он знакомый, чуть хрипловатый голос.

Не без труда повернул голову и удивился: соседом по обозримой больничной палате оказался Марченко.

— С возвращением тебя, Сережа. Я вот к тебе в нарушение всех правил напросился. Следом за тобой с инфарктом отвезли. Но я уже на второй день оклемался. Лекарства литрами в меня качают. Да что в паровоз дрова кидать, если котел прохудился.

— А сейчас какой день? — прошептал спекшимися губами Сергей Павлович.

— Третий, парень, третий. Так что ты, как Иисус, на третий день воскресаешь. Ну и Слава Богу, а то я тут скучаю один, читаю вот всякую ерунду. Во: «Пророчества о России». Про вещего Авеля вчера вечером прочитал. На всякий случай и тебе вслух читал. Чудно…

— Вещего Авеля? Я его, Михаил Иванович, живьем видел.

— Что — и туда твоя машина достала?

— Да нет, пока мне тут пулю извлекали.

— А-а-а? — настороженно потянул Марченко.

— Не-не, все пучком. Мозги работают, шеф. Я действительно с ним разговаривал, как вот сейчас с вами.

— О чем?

— Да, пожалуй, ни о чем, и обо всем сразу… О тяжкой доле пророков, наверное. Он в пыточной сидел. Допрашивали его.

— Ну да, я как раз об этом читал. Ты, Сереж, не напрягался бы с разговорами, надо сестру вызвать, щас, я кнопочку выжму. Тут у них целый пульт, как в самолете. На тебе — кислород, на тебе — стюардессу…

— Пить очень хочется.

Следом за сестрой в палату прибыл целый врачебный консилиум. Пощебетав над Кошкиным, они удовлетворенные своей работой, разошлись, пообещав Сергею Павловичу, что скоро он будет на ногах.

— К вам еще милиция наведается, достали уже, — сообщил на прощанье врач, которого, по всей видимости, следовало принять за лечащего.

— М-да, Сереж, без милиции не обошлось. У нас на входе целую бригаду бандитов повязали. Один только ушел. Так мы твое ранение на них списали. Почему в тебя стреляли? Хотели получить ценные сведения, для продажи иностранным разведкам. Усек основную версию? Не будешь же ты им рассказывать…

— Угу… А вы, Михал Иванович, выходит, из-за меня сюда попали…

— Да брось ты! Без тебя раздражителей хватает. Да и где это видано — на моей-то работе за восемьдесят лет ни одного инфаркта. Это ж наглое нарушение статистики! Я вот у друзей твоих спросить не успел, где вы-то повоевать успели?

— В ресторан совдеповский ходили. Драка на почве личной и национальной неприязни с применением холодного и огнестрельного оружия. То-то сейчас у бедных ментов головы болят!

— М-да-а… Ну ничего, вот выйдем на волю и тоже куда-нибудь махнем. Мне теперь коньяк в медицинских дозах показан. А то, может, попросим Варю, она тайком принесет.

— Какую Варю? — вскинул брови Кошкин.

— Да ту самую, уборщицу молодую с незаконченным высшим образованием, что от тебя без ума. Я ее сам на работу рекомендовал, — хитро прищурился генеральный конструктор. — Думал, привыкнет, потом молодого специалиста получим. Они тут с Мариловной всю мою тумбочку пирогами завалили, но их надолго не пускают, все-таки ПИТ.

— ПИТ? Пиво что ли?

— Кхы-хы… Пиво! Палата интенсивной терапии. Ну, типа, облегченный вариант реанимации.

— Реанимация-лайт, — прокомментировал себе Кошкин, пытаясь осмотреться.

Марченко, истосковавшийся за три дня по собеседнику, повернулся на бок и начал:

— Ну, теперь времени у нас вагон, ты мне расскажи, что же тебя к правильному решению привело? Я, помню, тоже всей этой пространственно-временной топологией в молодости увлекался. В конце сороковых читал чуть ли не подпольно работы Курта Геделя, но Эйнштейн, признавая их оригинальность, заметил походя, что на практике его идеи неприменимы. Главное, помню, что перемещение во времени по Геделю будет связано с пребыванием в условиях, где человеческий организм просто-напросто не выживет. Потом были работы Александрова, это уж в конце шестидесятых…