Чтение онлайн

Ну еще бы, ей-то что – у нее же нет мужа. У нее сын растет что трава в поле. Наверное, без мужа, без детей это возможно. «Я бы могла», – подумала Мэрилин, и эти слова со щелчком встали на место, потрясли ее своей истинностью. Гипотетическое сослагательное, наклонение упущенных шансов. По подбородку текли слезы. Нет, подумала она. Я могу.

И тут, к ее смятению и ужасу, над ней участливо склонилась Дженет Вулфф.

– Мэрилин? – сказала она. – Вы же Мэрилин, да? Миссис Ли?

И в ответ Мэрилин произнесла единственные слова, что метались в голове:

– Доктор Вулфф.

– Что случилось? – спросила доктор Вулфф. – Вы заболели?

Какое молодое лицо, если смотреть вблизи. Под слоем пудры на носу проступало бледное созвездие веснушек. На плечо Мэрилин мягко легла рука доктора Вулфф, твердая и уверенная, такая же уверенная улыбка словно говорила: «Все будет хорошо».

Мэрилин потрясла головой:

– Нет-нет. Я здорова. – Снизу вверх взглянула на Дженет Вулфф: – Спасибо вам. – И это было искренне.

На следующий вечер, накормив семейство равиоли из банки и баночным овощным супом, она составила план. Есть материны сбережения, на несколько месяцев хватит; когда дом продадут, денег станет больше, хватит минимум на несколько лет. Через год она доучится. Это докажет, что она еще может. Что еще не все потеряно. А потом наконец поступит на медицинский. Всего на восемь лет позже, чем собиралась.

Пока дети были в школе, она съездила в общественный колледж под Толидо (час дороги) и записалась на органическую химию, продвинутый курс статистики, анатомию – все, что планировала на последний год учебы. Назавтра снова приехала, нашла меблированную квартирку возле кампуса, подписала договор об аренде с первого мая. Через две недели. Каждый вечер, оставшись одна, перечитывала поваренную книгу, черпала силы в маленькой одинокой жизни матери. Ты этого не хочешь. Твоя жизнь будет богаче. Лидия и Нэт переживут, снова и снова твердила она себе. Нельзя предположить иное. Джеймс ведь здесь. Ты посмотри, как они справлялись, пока ты была в Вирджинии. Всё по-прежнему возможно.

В темноте и тишине она сложила в коробки старые учебники и спрятала на чердаке – готова. Приближался май, и она каждый вечер стряпала роскошные ужины: шведские фрикадельки, бефстроганов, курицу по-королевски – любимые блюда Джеймса и детей, с нуля, как учила мать. Испекла Лидии торт на день рождения и разрешила дочери объедаться. Первого мая после воскресного ужина сложила остатки в пластиковые контейнеры и сунула в морозилку; порцию за порцией пекла печенье.

– Думаешь, надвигается голод? – засмеялся Джеймс, и Мэрилин улыбнулась в ответ – фальшиво, как годами улыбалась матери. Приподнимаешь уголки губ к ушам. Рта не открываешь. И никто не видит разницы. Уму непостижимо.

Ночью в постели она обвила Джеймса руками, поцеловала в шею, раздела медленно, как прежде, когда они были моложе. Старалась запомнить изгиб его спины и ямку над крестцом, точно Джеймс – карта пейзажа, который ей больше не суждено увидеть, и заплакала, поначалу беззвучно, а потом, когда их тела сливались снова и снова, – громче, отчаяннее.

– Что такое? – прошептал Джеймс, погладив ее по щеке. – Что не так?

Мэрилин потрясла головой, и он прижал ее к себе, и их влажные тела склеились.

– Все будет хорошо, – сказал он, целуя ее в лоб. – Завтра все наладится.

Утром Мэрилин, зарывшись под одеяло, слушала, как Джеймс одевается. Вжикнула молния – он застегнул брюки. Звякнуло – пряжка ремня. Даже с закрытыми глазами Мэрилин видела, как он поправляет воротничок, приглаживает вихор на затылке, – столько лет прошло, а с этим вихром он по-прежнему чуточку смахивает на школьника. Она не открыла глаза, когда Джеймс наклонился поцеловать ее на прощанье, – знала, что если увидит его, опять польются слезы.

Потом на автобусной остановке она встала на колени прямо на тротуаре, поцеловала в щеку и Нэта, и Лидию, не смея взглянуть им в глаза.

– Будьте умницами, – сказала она. – Ведите себя хорошо. Я вас люблю.

Когда автобус обогнул озеро и исчез, Мэрилин зашла в спальню к дочери, потом к сыну. Из комода Лидии достала заколку – вишневый бакелит с белым цветочком, одну из двух парных, Лидия редко их носила. Из сигарной коробки у Нэта под кроватью достала стеклянный шарик – не его любимый, кобальтовый со звездными белыми крапинками, а один из черных, которые он называл маслянками. От Джеймсова плаща – старого, ношенного во времена учебы, – отрезала запасную пуговицу с подкладки лацкана. От каждого – крошечный сувенир, спрятала все в карман платья. Спустя годы так будет поступать ее младшая дочь, хотя ни Ханне, ни кому еще Мэрилин о своей мелкой краже не расскажет. Она похитила не драгоценное и любимое – припрятала вещи, которых, может, и хватятся, но горевать по ним не станут. Незачем лишний раз рвать их жизни, пусть даже дырочка останется с булавочный укол. Мэрилин снесла коробки из тайника на чердаке и села написать Джеймсу записку. Да только как такое написать? Не возьмешь почтовую бумагу – он же не чужак; тем более нельзя на листке из блокнота в кухне, словно речь о мелочах вроде списка покупок. В конце концов она вытащила чистый лист из пишмашинки, села за туалетный столик и взяла шариковую ручку.

Я поняла, что несчастна. Я задумывала другую жизнь, но все сложилось не так, как я хотела. Ее сотряс глубокий вздох. Я давно это скрывала, но теперь, побывав в доме матери, думаю о ней и понимаю, что не могу больше отмахиваться от своих чувств. Я знаю, что ты без меня справишься. Тут она остановилась, постаралась внушить себе, что это правда.

Надеюсь, ты поймешь, почему я должна уехать. Надеюсь, ты сможешь меня простить.

Долго-долго она сидела, сжимая ручку, не зная, как закончить. А потом порвала записку и высыпала клочки в корзину для бумаг. Лучше просто уехать. Исчезнуть из их жизни, будто и не было никогда.

У Нэта и Лидии, которые вылезли из автобуса на остановке, где их никто не ждал, и сами вошли в незапертый пустой дом, именно такое впечатление и сложилось. Отец, вернувшись домой два часа спустя и обнаружив своих детей на крыльце, будто им страшно одним в доме, все задавал и задавал вопросы.

– Что значит «ее нет»? – спрашивал он Нэта, и тот лишь твердил: «Ее нет», потому что других слов не находил.

А Лидия не проронила ни звука за весь этот сумбурный вечер, пока отец вызывал полицию, а потом обзванивал соседей, но напрочь забыл и про ужин, и про «пора в постель», и полицейские все строчили и строчили в блокнотах, и в конце концов и Лидия, и Нэт уснули прямо в гостиной на полу. Среди ночи Лидия проснулась в своей постели – куда ее прямо в туфлях сгрузил отец – и нащупала дневник, подаренный мамой на Рождество. Наконец-то случилось что-то важное – надо записать. Но Лидия не знала, как объяснить, что за один день все перевернулось с ног на голову, что человек, которого она так любила, только что был здесь, а не успели оглянуться – и ее нет.

Про то лето, про давнее исчезновение матери Ханна ни сном ни духом. Всю ее жизнь родные об этом помалкивают, а если б и заговорили – толку-то? Ханна злится на сестру за то, что исчезла, недоумевает от того, что Лидия всех бросила; если б Ханна знала, злилась бы и недоумевала сильнее. «Как ты могла, – думала бы она, – раз ты знала, каково это?» А так, воображая, как сестра погружается в озеро, Ханна способна подумать лишь «Как?» и «Каково это?».

Сегодня она выяснит. Опять ночь, два часа по светящемуся будильнику. Ханна всю ночь терпеливо лежит в засаде, смотрит, как меняются цифры. 1 июня – был бы ее последний день перед каникулами; завтра Нэту полагается в синей мантии и академической шапке прошагать по сцене и получить аттестат. Но вся семья на церемонию не пойдет, Ханна и Нэт не появлялись в школе с того дня, когда… Разум Ханны обрывает эту мысль.