Вспышка
Шрифт:
– Сегодня холодно.
Одним глотком я допиваю чай и торопливо зашнуровываю ботинки – с них кто-то заботливо счистил почти всю грязь. Входную дверь заклинило, Галл раздражённо пыхтит и дёргает за ручку. Наконец створка с недовольным скрипом распахивается и напоследок громко хлопает о стену.
– Пошли.
Галл надела широкое ржаво-коричневое пальто с капюшоном, который закрывает почти всё лицо. Мне остаётся только набросить на плечи шаль и идти следом.
Бывает, мне снятся знакомые места. Вроде бы всё как на самом деле, только чего-то не хватает. В Фетерстоуне меня охватывает именно такое чувство – я почти дома… почти. Здесь многое напоминает о Сейнтстоуне, но расстояния гораздо короче – всего за несколько минут мы доходим по обшарпанным улочкам до центра города. Домишки здесь маленькие и обветшалые, но хозяева их украшают как могут – разноцветные шторы обрамляют запотевшие окна, растрескавшиеся двери аккуратно покрашены. Всё старое, поблекшее, на улицах грязно – дороги покрыты слоем песка, размокшей под дождём глиной, кое-где проглядывают остатки светлых каменных плит. Из-за утреннего тумана всё сильнее кажется, что я брожу во сне, да и очарования улочкам он не добавляет. Мне не попалось ни одной мощёной дороги, всюду под ногами лишь утоптанная земля. Городок будто не достроили – не хватило средств или материалов, а может, и сил.
На центральных улицах людей больше, попадаются магазинчики с едой и одеждой, есть и высокие здания, похожие на амбары. А вот и единственный кирпичный дом – Дом старейшин, как поясняет Галл. Меня преследует странное ощущение – не могу поверить, что мы в городе, а не где-то за полями, на выселках.
Повсюду собаки, каждая с хозяином, но время от времени слышится лай и рычание. Пахнет конским навозом. Наверное, где-то неподалёку конюшни. Заметив меня, встречные отводят глаза, прохожие умолкают. Я вдруг чувствую себя на редкость свободно – здесь никто ничего обо мне не знает и не может узнать. От мысли о том, что за мной следит столько глаз, перехватывает дыхание и сжимается горло.
Эти люди так долго держали в страхе Сейнтстоун. «Не шали, не то достанешься пустым», – слышала я с самого детства. Всякий раз, когда пропадал ребёнок, мы думали, что его забрали враги. Пустые травили наш скот, воду, людей…
Я то и дело натыкаюсь взглядом на совершенно чистую, пустую кожу – как в кошмарном сне. Воздух будто загустел от чужих взглядов; я едва переставляю ноги, разболелась и голова.
– Послушай, – придвинувшись ближе, тихо говорит Галл. Наверное, Дом старейшин уже совсем близко. – Не дай им себя запугать. Говори правду – больше им ничего не нужно.
Смешно. Если бы всё было так просто… Да у меня в запасе куча честных ответов, выбрать бы правильный. Мои мысли перебивает стук копыт. Толпа быстро окружает всадников, остановившихся на другой стороне площади. Там шестеро на лошадях и ещё фургон с пассажирами. Длинноволосый мужчина с перепачканным лицом забрасывает на спину мешок и взбирается на повозку.
– Что это? – шёпотом спрашиваю я Галл, но она не отвечает, поглощённая происходящим.
– Удачи! – кричит кто-то, и возглас подхватывают в толпе – отъезжающих подбадривают и желают всего хорошего.
С повозки машут и прощаются, но, прежде чем кавалькада трогается, всадница на каурой кобыле раздвигает толпу и останавливается, оглядывая площадь. Наши взгляды встречаются.
– Это Сана, – едва слышно поясняет Галл.
Мы пятимся, я смотрю под ноги, чтобы не упасть. Сана понукает лошадь и наступает на толпу. Сапог всадницы оказывается рядом с моим лицом. От лошади исходит тепло, я слышу её дыхание. Стараясь разглядеть всадницу, я выпрямляюсь, и шаль соскальзывает мне на плечи. Люди отшатываются от нас с Галл, по толпе прокатывается неодобрительный рокот.
Женщина на лошади, Сана, деревянным кнутовищем поднимает мне голову за подбородок. Мы молча смотрим друг на друга. У Саны тёмные кудри почти до плеч и яркие, живые глаза, которые светятся ехидством. Наверное, она ровесница моей мамы и моей родной матери. Я держусь уверенно и не отвожу взгляда, но с первыми словами Саны моя храбрость улетучивается.
– Мы уходим! – громко объявляет она. – И скоро вернёмся с добычей! В Сейнтстоуне всего вдоволь, отмеченные не заметят пропажи.
Кое-где в толпе раздаются крики, но большинство молча смотрит на нас с Саной, они ждут моего ответа. Теперь понятно: всадники и люди на повозке спешат в Сейнтстоун – грабить.
– Жаль, что приходится уезжать сейчас, когда к нам пожаловала гостья, – задумчиво добавляет Сана.
В моей груди жарким пламенем вспыхивает ярость. Так вот как они живут – воруют у нас! Лонгсайт не ошибся. Я отвечаю Сане гневным взглядом. Пусть видят – меня так просто не запугать! Придвинувшись ещё ближе, всадница склоняется надо мной и, убедившись, что даже стоящие поблизости её не услышат, тихо произносит:
– Как ты похожа на свою мать! – Её глаза вспыхивают тёплым светом. – Когда я вернусь, мы обязательно с тобой обо всём поговорим. Добро пожаловать, Леора!
Я в изумлении открываю рот, однако Сана отрывисто командует, и всадники исчезают под стук копыт. Я провожаю их взглядом и не сразу понимаю, что Галл тянет меня за рукав.
– Идём, – повторяет она. – Мы опаздываем.
Здание Дома старейшин – самое высокое на площади, построено из серого камня и укреплено толстым, пострадавшим от непогоды деревянным брусом. В высоких узких окнах отражается тёмное, призрачно-неподвижное небо. На верхней ступеньке нас ожидает женщина, её густые волосы развеваются на холодном ветру. При виде Галл она хмурится:
– Галл, сними же ты, наконец, этот капюшон!
Галл стягивает капюшон, насупившись точно так же, как я, когда мама велит мне что-то сделать.
– Мама, – кланяется Галл и тихо произносит: – Я её привела.
– Вижу, – кивает женщина.
В её длинных светлых прядях серебрится седина, щёки покрыты веснушками, а губы, судя по морщинкам, привыкли скорее к улыбке, чем к недовольной гримасе.
– А теперь оставь нас. Проверь, может, Фенну надо помочь. Только будь поблизости. Когда собрание закончится, я тебя позову.
Галл кивает и уходит. Сделав несколько шагов, она вдруг наклоняется, поднимает что-то с земли и прячет в сумке на поясе. Когда она выпрямляется, я ловлю её любопытный взгляд. Интересно, о чём думает Галл, буравя меня взглядом?
Вслед за матерью Галл я иду по сумрачному коридору. Внутри Дом старейшин не отличишь от обыкновенного здания – ни картин, ни статуй, ничего общего с величественным убранством правительственных зданий в Сейнтстоуне. Стены обшарпанные, давно не крашенные, и пахнет как в школе или в той комнате в здании правительства, куда мы ходим для чистосердечного признания. По обе стороны широкого коридора попадаются закрытые двери, а вот лестница, вход на которую закрыт низкой, не выше пояса, стеной – скорее просьба не входить без приглашения, чем запрет. Пол выложен жёлто-красной плиткой. Наверное, когда-то мозаика радовала глаз, а сейчас одни квадратики потрескались, других не хватает. Входная дверь захлопнулась, и в коридоре стало ещё темнее. Мать Галл ведёт меня в первую комнату справа, и я мысленно готовлюсь к суровому допросу.
Первым делом в глаза бросается низкий, грубо сколоченный круглый стол. Комната просторная, а на стульях вокруг стола лежат мягкие вышитые подушки. Хочется взять их в руки, рассмотреть вышивку поподробнее, использовать новые мотивы в татуировках. Издали не видно, что изображено на подушках – картины, слова или просто чередование знаков. Обель наверняка предложил бы мне всё нарисовать. Красивые мотивы, но здесь они никого не удивляют – цвета поблёкли, ткани не радуют глаз.
За столом четверо – среди них и Соломон, отец Галл, – перед каждым чашка кофе. Мать Галл не спеша подводит меня к стулу у окна и жестом предлагает сесть. Все держатся очень спокойно и сдержанно, отодвигаются, уступая моей провожатой место за столом. Сквозь трещину в раме тянет холодом, и я поплотнее закутываюсь в шаль.