Чтение онлайн

Я жевал снег прямо с ладони, пританцовывал и думал о том, что если вдруг Малькова придет, то я расскажу ей о собаке.

«Знаешь, Лена», — я назову ее по имени. Лена — красивое имя. Когда я был маленьким, у меня была собака, Чингиз. Его сбила машина, и я некоторое время после этого происшествия ходил как в воду опущенный. Не смеялся даже, не ел рыбу. А я рыбу очень люблю! Особенно сайру!

А потом, помню, мы сидим за столом, ужинаем, а я, как обычно, корочку хлеба ем, а мякиш нет, в сторону откладываю. Мама спрашивает: чего ты откладываешь? Чингизу, говорю. И замер.

И мама замерла. А папа стукнул ложкой по столу и вышел.

«Я нормальный?» — спрошу Малькову. «Нормальный», — ответит эта чудная пятнадцатилетняя девочка.

И я стану самым счастливым человеком на снегу. В елках. В девятом классе.

Поезд раскачивало, я намеревался напиться в туалете. В туалете было занято. Это ночью-то! Я подождал немного и пошел в другой конец вагона. Попил, покурил. И снова забылся. Опять снился фестиваль народного искусства.

Утром я выскользнул из вагона. И сразу пошел искать метро.

Хотя нет, вначале я купил минералку.

Она сказала: «У меня было достаточно любовников, чтобы не помнить их имен, и достаточно мужчин, имена которых мне не забыть никогда». Красиво сказала, да. Правда, думаю, вычитала в какой-то из своих книжек, из этих, с розами на обложке.

Я спросил ее, переминаясь с ноги на ногу:

— А мое имя ты будешь помнить?

— Я буду помнить твою фамилию.

В метро душно.

Подозреваю, что Новочеркасский проспект находится на «Новочеркасской».

Я дышу на стекло и вывожу первую букву своей фамилии — Зэ. Или тройку.

Я вывожу себе тройку в четверти по физике, за то, что давал списывать своему лучшему другу, который вырастет и предложит одной особе свою фамилию, хотя моя смотрелась бы c именем Елена гораздо лучше.

Елена Зэ.

Я вывожу тройку фактов: я молод, я умею говорить как Дональд, я больше ничего не умею.

Тройку лидеров: светлое, темное и коньяк.

Я еду в третьем вагоне, который по счету почему-то пятый, и забиваю голову какой-то чушью.

Володю о приезде я предупредил. Но вот как общаться с ним, я понятия не имел, да и главное — о чем?

Я вытянул губы в трубочку, потом растянул в улыбке, будто разминался, и представил себе грустного лысеющего уже мужчину с усами пожилого шнауцера. Это будто Володя. Потом представил белобрысого худоватого типа с рюкзачем — это будто я. И вот мы стоим друг напротив друга, дядя напротив племянника:

— Привет! (я четко выговариваю слова)

— Привет.

— Как дела? (я тщательно проговариваю, громко)

— Хорошо.

— Как ты? (я чувствую себя рыбой)

— Плохо.

— А я приехал. (большой рыбой, возможно, семгой)

— Хорошо.

У меня в рюкзаке домашняя колбаса. Мама передала. И свитер, если погода испортится.

— Мама колбасу передала. Вкусную!

— Спасибо. Как она?

— Не испортилась. Я кусочек, правда, отрезал.

— Мама.

— А-а. Хорошо. Привет передает.

— Ага. А ты почему приехал?

— Просто так.

— Хорошо. Чайник пойду зажгу.

Да, он обязательно так скажет! И я пойму, что Володя мне рад. И сразу же обниму его.

На Новочеркасском раннее утро. Я ищу номер 27, строение 1.

Я иду легким пружинящим шагом и пою в самой-самой глубине души громкие маршеподобные песни.

Начало сентября меня не пугает.

Я был не готов к такому повороту. Долго стучал в дверь, жал на неработающий звонок, курил на лавочке у подъезда. Дома явно никого не было. Но ведь Володя — человек обязательный, знал, что я приеду, так куда же тогда подевался? Можно было бы предположить, что он напился и уснул мертвецки, но звонил и стучал я настойчиво, раз за разом с завидным упорством поднимаясь на пятый этаж, а потом спускаясь вниз к подъезду.

Соседка по площадке, всклокоченная пожилая женщина, открыла мне свою дверь не сразу. Да я бы и сам открыл нехотя, если честно.

— Я его не видела давно.

— Не видели?

— Нет.

— Вообще не видели?

— Вообще. Хотя я не слежу особо.

— М-м-м. А что делать?

— А что? Ждите — придет, нет — домой пойдете.

— Поеду.

— Поедете. Почему бы и не поехать.

— Спасибо большое, — я выдохнул ей в лицо свою усталость и порядочную уже нервозность, а соседка, учуяв мое настроение, закрыла дверь одним движением.

Очень некрасиво.

В общем, я пошел гулять. Точно решил — гулять, а вечером вернуться. Володя ну просто деться никуда не мог. А значит, и не делся.

Петербург шумел по-русски. Сигналил туристическими автобусами и пах хот-догами с одной сосиской. Я поехал на Невский. Блядь, а куда я еще мог поехать? Я в Питере был лет пятнадцать назад, совсем маленьким, не помню ничего. Ну, Адмиралтейство помню. Ну, Петра. Ну, крепость. Поэтому Петербург решил изучать заново и совершенно самостоятельно, не спрашивая прохожих, а невнятно шатаясь по улицам, куда Бог пошлет.

Бог послал за пивом.

На лавке рядом сидела девочка в гольфах. Я еще подумал, сентябрь, а она, дура, в короткой юбке, с голыми ногами, гольфы эти дурацкие. Некрасиво, конечно, пялиться на незнакомых людей, но на эту девочку-воробья пялиться очень хотелось: на круглые коленки, на волосы, которые пушились на шее, на все эти сигареты, которые она курила одна за другой — я очень хорошо ее рассмотрел. А потом она подошла знакомиться. Нет, просила за жигалку, конечно, но я-то знаю, что знакомиться — в этом замороченном солнцем сквере никого, кроме нас двоих, не было. Будни, епта.

— А почему ты так много куришь?

— Хочется. Что-то раскурилась, ты прав. И че?

— Ну, приехал к родственнику, вот гуляю.

— И как тебе Питер?

— Не знаю, я не очень рассмотрел. Красивый. Большой.

— Ну да. А я каталась тут с одним товарищем по реке. Такое...

— Приставал?

— Не то слово! Масква-сталица. Блядь, не знаю, что теперь делать.

— В смысле?

— Ну что сегодня делать. Вечером собиралась в «Революцию», но теперь не знаю. Мои все на экскурсию уехали.