Чтение онлайн

Значит, из «Бергамота». Примета верная. Очередной талант. Посмотрела сквозь меня. На слонов.

Кажется, пробрало.

— Что это?

— Красные слоны, — ответила я с готовностью.

Она изволила меня заметить.

— А ты кто?

— Вожак стаи.

Девица задумалась. Лицо ее на миг приобрело человеческое выражение.

— Точно, ты — Лена. Долли рассказывала. Она где?

— Спит.

— Пьяная опять. Прибью засранку, — и дернулась было в комнату. Не вышло.

Я положила руки на ее соболиные плечи, резко нажала вниз, и ее пухлый зад хлопнулся о телефонный столик. Богатый опыт общения с Геничкой не прошел даром.

— Сядь и заткнись. У Долли русский вирус.

Заткнулась она надолго. Сидела на столике, частично подмяв под себя телефон, трубка которого так и валялась на полу, и хлопала наклеенными зелеными ресницами.

— Уже можно говорить. Только негромко, — поощрила я.

— Мны?..

Большего добиться не удалось. Лучше бы ее выставить, но девица могла пригодиться. К тому же, убить кого-нибудь все еще очень хотелось. Эту было не жалко. Сходила на кухню, принесла ей водички из-под крана. Подала стаканчик. Она отшатнулась. Я понюхала, пожала плечами, отпила и подала ей снова.

— Спасибо, не нужно.

Заговорила-таки.

— Успокойся, — сказала я довольно злобно, — болеет Долли, а не ты. Ты с ней спала?

— Нет!

— Вот и не трясись. Как тебя зовут?

— Кэт.

— И все?

— Самсонова.

— Умница. Осталось вспомнить фамилию и телефон продюсера. Ты ведь из «Бергамота»?

— Самсонов Илья Тимофеевич.

— Отец?

— Муж.

Какой полезный экземпляр! А я ее чуть было не выставила.

— Что он сейчас делает?

— Суп ест… Гороховый.

— Далеко?

— В соседнем доме.

— Неси его сюда вместе с миской. Поговорить нужно.

— О чем?

— Авторские хочу получить. За «Бедную Лизу». Не придет — в суд подам.

Она оторвала зад от телефона, положила на рычаг трубку, ее передернуло — вспомнила, знать, про заразу, прытко выскочила в раскрытую дверь, неся на весу подвергшиеся опасности растопыренные пальцы и исчезла в направлении мест дезинфекции и, надо надеяться, гнездовья любителя супа.

Довольно скоро опять позвонили. Открыла: два голубочка (второй низенький и лысоватый).

— Кто тут меня… — довольно-таки спесиво начал он, зашагивая в квартиру, но заткнулся. Слоны действовали безотказно.

— Она сошла с ума? — осторожно извлек из себя муж-продюсер.

— Нет. Она справится. А мы ей поможем.

— Кто это «мы»?

— Я и вы с великолепным «Бергамотом», — услужливо разъяснила я.

— Да? Нам это надо?

— Надо, — ответ мой прозвучал очень твердо. Хотелось надеяться.

Продюсер Самсонов глядел иронически. Он смахивал на юркого хитрого воробейчика, готового в любой момент склюнуть крошку прямо из-под носа более важной птицы. Меня он, конечно, не убоялся.

Но и менять планы из-за такой мелочи, как болезнь солистки, было, похоже, не в его стиле. Он пожал плечами.

— Ладушки. Вы нам пишите пару-тройку песен для нового альбома и все тексты. А я оставляю Долли в команде. Кстати, она нам «Уличную мразь» напела, идет на концертах с большим успехом.

Поздравляю, Лена, у вас несомненный талант. Вас ведь Лена зовут?

— Елена Сергеевна, — огрызнулась я. — Похоже на шантаж.

— Джентльменский договор! Вы — нам, я — вам. Меня не касаются ваши с Долли отношения, но мы от нее порядком натерпелись. Должна же существовать на свете справедливость? Ваши новые песни послужат приятной компенсацией. Мне, знаете ли, семью кормить надо.

Семья в лице Кэт морщила носик за мужниной спиной и голодной не выглядела.

— Ладушки, — согласилась я снисходительно, про себя перекрестившись ногой от облегчения — выгнать Дольку из ансамбля значило бы убить ее, не дожидаясь официальной кончины организма. И нагло добавила: — Обычно я работаю на процент с дохода. Мои двадцать, десять скидываем за Долли, десять процентов мне в валюте.

Господин продюсер открыл было пасть, но неожиданно встряла доселе молчавшая Кэт:

— Мы согласны.

Челюсть продюсера, причавкнув, захлопнулась. Дело решилось.

— Ленка, с кем ты тут? А, отец-командир пожаловали. Ты сказала?

— Да.

— Мне полагается выходное пособие, или еще должна останусь? — спокойно обратилась она к г-ну Самсонову.

— Никто тебя не увольняет, — сообщил тот.

— Я ложусь на обследование в понедельник.

— Понимаю. Мы подождем.

— С чего бы такая доброта?

— Мы тебя любим, — вместо мужа ответила Кэт. Почти нежно.

— Иначе давно выгнали бы за твои художества, — добавил продюсер для убедительности.

— Конечно, то, что ты здорово поешь, в расчет не принимается, — проворчала я. — Иди надень на ноги, простынешь.

Долька пошла искать тапки, Самсонов удалился доедать суп. Катюха задержалась.

— Слушай, — спросила она, помявшись, — я могу чем-то помочь?

— Можешь, совершенно ничем не рискуя, сходить в магазин за продуктами. В доме только блины, и те с дырками.

Осчастливленная поручением Кэт поскакала за кефиром и булками. Хорошо все-таки, что я ее не убила.

Сгинул вечер субботы. Как колесо по собаке прокатилось воскресенье, ознаменованное истеричными воплями доллиной мамы и поджатыми губами интеллигентоподобного четвертого доллиного отчима. Через каждые полчаса приезжала кардиологическая неотложка. Долька смотрела в окно, молчала, пальцем выводила на стекле слона. Стекло скрипело. Мамочка металась по гостиной, взвизгивала, взывала к Господу, стонала про позор и про «за что ей такое», клеймила нас научным словом «лесбиянки», многократно хваталась за сердце и падала на грудь сильному мужчине, прихваченному с собой исключительно с этой целью. Больше он ни на что не годился. Потом я их-таки выставила, несмотря на сочувствие ее материнскому горю. Прибегала Катюха, принесла бананы и огурец.

В понедельник Долька пошла сдаваться в больницу. Я провожала. Больница попалась навороченная, в приборах и дизайне. Мы стояли в сияющем чистотой коридоре (Долли — уже в халате), держались за руки. Было невыносимо стыдно оставлять ее здесь одну, но жаждущие унитазов клиенты, наверное, уже топтали моего начальника.

— Обещали через две недели выписать, — сообщали она.

— Я приеду.

— Иди, опоздаешь на самолет, — сказала она, не отпуская моей руки.

— Пошла, — ответила я и пошла, потом обернулась. Долька в слишком коротком для нее халате светилась среди белых стен рыжим одуванчиком в сугробе. Я это запомнила.