Чтение онлайн

А: С удовольствием, если вылечишь, дурак бестолковый. Поторопись, уже почти поздно!

Тролль: Забыл, навсегда забыл… Как это делалось? Нет-нет-нет! Не стоит. Бесполезно и пытаться, зряшные надежды. Забыл навсегда… О-о-ой! Не помирай (громко рыдает, пытаясь заглушить голос А).

А(кричит): Больно! Страшно! Помоги!

Тролль(воет): Люблю, люблю!.. Люблю-люблю. Но все забыл (трясет немытой гривой в театральном отчаянии).

А: Врешь.

Тролль(скулит): Такая тоска… Все забыл… Все-все!

А: Стань собой, жалкая тварь! Хватит прятаться за стенами бессилия и предавать нас! Да как ты только смеешь опять прогонять меня через смерть? Сам бы разок попробовал! А если я не вернусь больше? Носись тогда один со своей возлюбленной тоской и никчемной вечностью!

Тролль(будто прислушиваясь): Ты что-то сказала, Душа моя? Нет, показалось. Где уж тут говорить, с такой-то шеей… Если б только мог, да разве б я не?.. Буду ждать, разумеется.

Шея А за время дружеской беседы, действительно, еще более распухла. Лимфатические узлы до того разрослись, что наверняка передавили горло. Возникает сомнение: а говорила ли Душа на самом деле?

Тролль нежно берет ее горячие руки в свои, искательно заглядывает в серые заплывшие глаза, будто хочет найти там слова прощания. Или прощения. Больная с презрением и жалостью смотрит на него. Она до судорог похожа на мою Дольку. То есть, я думаю, что если бы Долли умирала от чумы, а не от Rвируса, она выглядела бы так же. Часть черного отчаяния, бурлившего во мне, хлестанула через край и брызнула на крепкую броню Тролля. Он такого не ожидал, а если б и ожидал — что в том проку? От боли такого калибра защита не спасет. Прошибло мужика. Главное, он и понять-то ничего не может: что происходит? Так плохо оттого, что уходит А? Но она умирала и раньше. А черная боль нарастает, заглатывает Тролля целиком, уже одни пяточки торчат из смрадной пасти… Вдруг внутри него в ответ на насилие просыпается новый источник силы, да какой! Струя энергии вот-вот пробьет тонкую корку табу и смахнет к чертям, размажет изнутри по коже самое вечное существо вместе с атрибутами: взлелеянной веками личностью, тщательно оберегаемым полупокоем и приевшимся бессмертием. Моя боль, поджав хвост, с удивлением отступает перед силой-соперницей и возвращается в исходное сознание, но Троллю от этого не легче. Он пытается совладать с новым старым монстром, навсегда, как он думал, запертым в глубинах естества. Пока наш Геракл, скрипя зубами, борется с сим проявлением собственной природы, А незаметно отходит и сразу начинает разлагаться: жара. От бедняжки несет тухлятиной. Жужжат мухи.

Монстр, готовившийся пожрать хозяина, передумывает, сдается, покорно мявкает и ныряет в берлогу подсознания досыпать. Вулкан энергии стихает, на склонах, как напоминание, остается пепел жгучей, но привычной тоски. Тролль вздыхает с облегчением: пронесло. Виновато шепчет покойнице: «Прости, не могу. Люблю тебя». Целует в лоб. В ее глазницах свиваются в тугие лоснящиеся клубки белые черви, кожа начинает отслаиваться. Ползают жирные мухи. Он деловито пакует возлюбленную в приготовленный саван, выносит из дома. Снаружи мало что изменилось, но солнце поднялось повыше, телеги-труповозки разделились по цвету на черные и белые. Крестьяне-ассенизаторы куда-то пропали, мертвецов грузят на повозки Ангелы и Черти, бесплотные, но здоровущие, как культуристы. Они раскланиваются, обмениваются трофеями. В поисках добычи проходят сквозь стены домов. Нигде нельзя укрыться несчастному трупу! Ангелы и Черти роются в кучах людских останков, выискивая своих: одни — праведников, другие — грешников. Ведут себя с усопшими крайне бесцеремонно: тащат за отрывающиеся конечности, перекидывают друг другу. Беззлобно бранятся по поводу принадлежности конкретного экземпляра к категории плохих или хороших. Они — хозяева на улицах. Тролль, крадучись вдоль стен домов, несет на плече толстое тело А и боится, что Они отберут ее, пристроят на одну из телег. Но тех не интересует мертвая А, будто ее и нет вовсе. Она из другой сказки. Мухи и птицы, пожиратели падали, не столь разборчивы, вьются над головой, желают кушать. Им безразлично, кого жрать: возвышенного эльфа или замороженного мамонта. Мясо есть мясо. Одна чересчур наглая ворона, возмечтавшая на лету отъесть кусочек А, длинные нижние конечности которой торчат из савана, промахивается и шлепается под ноги Троллю на мостовую. Ей грустно. К тому же она получает пинок под зад, а это еще и обидно.

Вам не доводилось испробовать? Ворона, кувыркнувшись, с неудовольствием и странно знакомо склонив голову, глядит на взмокшего бессмертного, но он больше не отвлекается на мелочи. Спешит за город хоронить свою А. Неотвязная птица летит следом. Мало ей здесь трупов?

Вот и редкий лесок. Это полянка довольно мила, не правда ли, Душа моя? Тебе тут понравится.

Ноша спускается наземь, роется могилка. Лопаты, конечно, нет, но сухая почва будто сама расступается под руками. А уже в яме земля смыкается. Образуется холмик, покрывается травой и рыжими цветочками. Печальный, но удовлетворенный завершением важного дела, Тролль садится на зарастающую могилку и чувствует, что злые ростки толкают его снизу, щиплют за зад через штаны, спихивают с холмика. Теперь это их место, их законная добыча. Но он не встанет, он намерен ждать целую вечность, пока Душа вновь не вернется к нему. Упрямая ворона каркает где-то поблизости.

Цветочки, птички, мирный тлен, тихая грусть — я дождалась-таки желанной пасторали… …и тут же поняла, что у меня нет вечности, а у Дольки — другой жизни. Рванулась из вязкой паутины эмоций Тролля, сон задергался, пошли волны, помехи, «кину» — конец. Последним кадром четко проступил неожиданный здесь и строгий Геничка с вороной. Та сидела на его плече уверенно, как на толстой ветке дерева. Понятно, почему зверюга казалась знакомой — это птица Крак. Геничка улыбнулся ободряюще и мягко приказал: «Пора». Меня вышибло из остатков сна. Оказывается, я так и просидела столбиком все это время, держа Долли за руку. … а она умирала.

Долька, не уходи! Ты нужна мне.

… Лети на небко…

Может, порыдать?

Хоть кто-то в этой долбаной больнице собирается спасать мою Дольку? Я отчаянно застучала по кнопкам вызова от «хочу пописать» до «мамочки, пожар!» На пульте, расположенном за стеклом бокса, лампочки замигали, как подвыпившая новогодняя гирлянда, но никто к нам не заспешил. Где эти сраные медики, спят что ли? Какое сейчас время суток, мне было неведомо: в отсутствие окон в палате постоянно горел ровный бесстрастный свет. Как на ринге. За стеклом же в настоящий момент было темновато, и видно хреновато, что там творится. Кажется, в тумане сумерек роились-таки смутные тени. Ага, одна отделилась от компании и ткнулась носом в невидимую стену. Знакомая образина! Со стороны отгородившегося от нас человечества насмешливо пялился на агонию больной и мое бессильное отчаяние суперкрасавец, лучезарное светило от науки и недавний посетитель в одном флаконе — чересчур белобрысый для черта Мефистофель. Взгляд его холодных очей внушал твердую уверенность в отсутствии поползновений врачей исполнить свой долг. К чему? Больная все одно помрет, рано или чуть позже. Лишние минуты бестолковой долькиной жизни нужны были только мне. Я, как обещала, опять схватилась за ее руку и приготовилась встречать вместе с ней гнусную гостью — Смерть. Я чувствовала, что похожу на Тролля из недавнего сна: ты помирай, а я провожу, поплачу, цветочки на могилку положу.

Не нужно было придумывать такую сказку, слишком она смахивает на правду. Между прочим, что там стонал главный герой? Кажется, «ужасно нечестно». Вот именно. И еще было: «Забыл, все забыл!» Интересно, о чем забыл?

Эта простая и вроде бы нейтральная мысль вдруг выскочила из сознания и пыточным колесом прокатилась по телу, ответившему невыносимой болью. Меня трясло, будто к каждой клеточке подсоединили персональные электроды. Самое забавное состояло в том, что я могла с этим справиться, но втыкать палки в пыточное колесо не стала. Боль работала на меня, она была необходима мне и, какимто образом, Дольке. Я это чуяла. Я что-то забыла, и я вспомню. Прятаться от себя и дальше на манер Тролля не представлялось достойным. Боль нарастала, подоспел на помощь где-то подзадержавшийся было ужас, парочка весело набросилась на бедное самодовольное некогда, а теперь смачно хрустевшее на зубах, сознание, пожрала, и родилась, наконец, истинная Я.

Правильнее сказать, проснулась. Поскольку была всегда. Блаженно потянулась (боль прошла), с восторгом расправила прежние, зачаточные ощущения, стряхивая остатки кокона. Бутончики новых возможностей с хлопком развернулись, демонстрируя броский аромат звуков, твердое стаккато поверхностей, мягкие дуги магнитных полей, жесткие капли квантов света, цветную мешанину салата людских эмоций и прочую мельтешню, густо заселяющую пространство. Все слоилось, накладывалось, агрессивно выпирало, куражилось, кружилось, поочередно высовывалось на первый план, оглушало, пугало, дико восхищало, вопило: «А вот еще я есть! Гляди-гляди, какое красивенькое» и хватало острыми зубками за полы одежд в ажитации, что нашелся некто, способный оценить безумную мистерию. Я в обалдении зажмурила уши, заткнула глаза и откусила нос. Не помогло. Жизнерадостное пространство лезло внутрь прямо через кожу. В отчаянии я скомандовала мирозданию: «Цыц!», и пространство подуспокоилось, умерило прыть и поступило на службу. Частично, разумеется.

А Долька моя тем временем умерла.

Я знала это наверняка, как и то, что могла в своем новом качестве ее вылечить. Требовалось проникнуть в ее организм через сенсоры — выходы нервной системы, — а те уже закрылись. Долька все еще находилась где-то там, в отказавшемся работать теле, но добраться к ней не представлялось возможным. Не пускали внутрь ее закрытые глаза, уснувшие чувствительные окончания на кончиках пальцев, на барабанных перепонках, в промежности. Не реагировали на раздражение рецепторы вкусовые и обонятельные, болевые и тактильные. Опять вспомнился сон. В астрал, что ли, выйти? Я раздвоилась: большая часть превратилась в энергию, языками протуберанцев облизывала остывающий Долькин труп в поисках контакта, меньшая, человекоподобная, продолжала держать покойницу за руку и поплакивать в духе Тролля «Ой, не помирай. Такая тоска!», а потом вдруг попросила: «Открой глаза, а?»

И моя уже минут пять как мертвая Долька открыла глаза.

Язычки энергии рванулись к сетчатке. Что-то там еще светилось, Долли ждала, непонятно какими усилиями сохраняя угольки жизни на донышке серых уснувших озер. Оттуда, с их дна, несколько приличных нервных дорог будто бы приглашали в путь, ведущий к пещере дракона смерти, с которым мне необходимо сразиться. Интересно, откуда она знала, что мне понадобится именно это?

Я нырнула.