Чтение онлайн

— И для этого нужно было идти к реке?

— Не отвечай, — вмешался Виктор Иванович, меряющий шагами уже мой кабинет, — ты не обязан.

Это он не брату, это он мне. И взгляд вызывающий, и тон. Сердится адвокат Миронов. На брата, на меня, на всю саму ситуацию. Да и как тут не рассердиться? Тем более, что брат его советов не слушал, просто не слышал. Он явно решил выложить мне все как есть. Видимо, хотел показать таким образом, что скрывать ему нечего, поскольку невиновен. Что ж, послушаем его правду.

— А в каких отношениях Вы были с госпожой Кулешовой?

Пауза. Петр Иванович явно смущен.

— Ну, отвечайте, не томите!

— Ну, скажем так, у нас были отношения романтического свойства, я бы так их характеризовал.

Все, хватит с меня тактичности. Этот медиум со своими духами и смущеньями, с хождениями вокруг да около, меня всерьез рассердил.

— То есть, вы были любовниками.

— Эээ… Да.

У Виктора Миронова, похоже, терпение тоже закончилось. Взгляд, который он подарил брату, дивно красноречив, слов тут не нужно. Что ж, понимаю Вас, адвокат Миронов. Ваш клиент закапывает себя все глубже. Да-с, понимаю. Но помогать Вам не стану. У меня, уж извините, свои резоны, мне убийцу ловить нужно. Поэтому я продолжал давить на младшего Миронова:

— И что случилось? Вы поссорились?

— Не то чтобы… — замялся Петр Миронов. — Мы просто поговорили… Затем она сказала, что собирается пройтись, и…

Продолжаем вилять, Петр Иванович?

— Оставили даму одну ночью в пустынном месте. Так?

— Она настаивала!

— Значит все-таки поссорились!

Виктор Иванович не выдержал наконец-то:

— Я полагаю, мой брат достаточно помог следствию, и больше ему добавить нечего, — обращался он не столько ко мне, сколько к брату. И ясно слышно, что на самом деле произнесено: «Ты достаточно себя закопал, теперь заткнись, наконец-то!»

Ладно. Мне и так пока все ясно. Я вызвал городового, дабы отправить Петра Миронова в камеру. Пусть посидит спокойно. А я пока займусь выяснением прочих обстоятельств дела.

Я как раз пытался разобраться в имущественных делах Кулешовых, когда появился Коробейников, как всегда шумный и возбужденный. Ну, не иначе, нарыл что-то.

— Яков Платоныч!

— Что-то удалось выяснить?

— Да! Утопленницу звали Саушкина Екатерина. Это было лет пять назад.

И он протянул мне папку с документами.

— С делом ознакомились?

— Разумеется. Но там особо ничего нет, так как расследовать было нечего, — ответил Антон Андреич. — Но несмотря на это я поспрашивал в участке. Эта Саушкина была помолвлена. И накануне свадьбы бросилась в реку. Примечательно, что за ней тогда ухаживал… Кто бы, Вы думали?

Вот уж любитель эффектов!

— Ну не томите!

— Наш медиум! — радостно выпалил Коробейников.

— Петр Миронов?

— Да!

— Очень уж эта история похожа на нашу историю с Кулешовой.

Коробейников светился от удовольствия, что накопал такой важный материал. А мне ситуация не нравилась все сильнее. Петр Миронов, может, и дамский угодник, и даже эпатажник, но не дурак же он, в самом деле! Да и не так уж сложно избавиться от надоевшей любовницы, замужней женщины, к тому же. Убивать-то зачем? Да еще тем же способом, которым избавился от невесты пять лет назад? Нет, решительно не верю. Что-то тут не так.

Тут мои размышления прервал дежурный городовой, заглянувший в кабинет и доложивший, что меня хочет видеть кто-то по делу Кулешовой. Новый свидетель? Отлично, самое время!

Но это был не свидетель. Или, если соблюдать точность, не новый свидетель. В кабинет, пропущенная городовым, почти бегом влетела барышня Миронова. Все в том же спортивном костюме и в той же гимназической шляпке, по-прежнему упрямо съезжающей на один глаз. И почему-то с явно мужской тростью в руках. Очень-очень деловитая, серьезная, и взволнованная.

Потрясая тростью перед собой и одновременно указывая на нее же пальчиком, сразу приступила к делу, забыв даже поздороваться:

— Вот это… это и есть орудие убийства! Трость Мазаева! И я ее нашла на обрыве!

Любопытный поворот, однако.

— Позвольте? — Коробейников осторожно, но настойчиво перенял трость у девушки, внимательно ее рассмотрел. Взглянул на меня чуть растеряно: — Похоже на кровь…

Я осмотрел набалдашник трости. Да, это действительно кровь, без всяких «похоже»:

—А вы уверены, что это трость Мазаева?

— Абсолютно!

Похоже, и вправду уверена.

— Я вчера очень хорошо ее разглядела.

Что ж, нужно разбираться с вновь открывшимися обстоятельствами.

— Вы должны будете показать мне это место.

Кивнула без тени сомнения, очень серьезно, с полным осознанием важности своей миссии:

— Да, конечно.

Ну, а Коробейникова я, пожалуй, отправлю пока за Мазаевым. Надо же узнать, как его трость попала на берег, да еще и в крови испачкалась.

— Коробейников, револьвер возьмите!

Своего револьвера у него нет, это я еще раньше выяснил.

— Стрелять-то умеете?

— Разумеется! Я ходил в тир!

И гордо выпрямился, принимая у меня оружие. Ну, детский сад, честное слово! И я в нем нянька!

— Хорошо, возьмите. Только осторожно.

Взял, запихал за пазуху и гордо и деловито отбыл ловить Мазаева. А я последовал за барышней Мироновой, не менее гордой и деловитой. Ну, точно детский сад!

Поехали порознь — я в повозке, барышня на своем велосипеде. Как я ни предлагал ей пересесть ко мне, хоть с велосипедом вместе, отказалась наотрез. Такая вот независимая. Да и азартно ей держаться наравне с лошадью, это было видно. Городовой на козлах тоже, видимо, забавлялся, но лошадь придерживал. Ну, а я просто любовался этой воплощенной юностью, отстаивающей свою независимость даже там, где это и вовсе не нужно. Просто так, от жизнелюбия! И слегка посмеивался над юной этой девочкой. И над собой, что уж тут. Над собой даже больше. За это вот любование. И за легкую грусть, даже зависть к ее молодому задору.

Кстати, нельзя сказать, чтобы Анна Викторовна была совсем не права в выборе транспорта. Она доехала на своем аппарате почти до места, тогда как мне пришлось оставить коляску и пробираться за ней по узенькой, порой скользкой прибрежной тропке.

— Вот это место, — показала Анна Викторовна.

Я осмотрелся. Трава примята, и на ней кое-где видны следы крови. Как же хорошо, что не было дождя! А вот и следы волочения. Видимо, ударили у дорожки, а к берегу уже тащили. И небрежно, вон как трава поломана.