Чтение онлайн

Победно смеюсь (чувствуя, как вновь рыбка заходит на крючок):

– Уже интереснее... но тоже невпопад. Я же не спрашиваю, зачем ты себе... Сиськастую завел - по-моему, ответ очевиден... Пока один плошает, другой...

Вдруг встал из кресла, оборвав меня тем самым на полуслове. Неспешные, играя с волнением и трепетом внутри меня, врастяжку шаги ближе. Замер вплотную. Чуть нагнулся...

Взволнованно сглотнула я слюну.

Едва ли не губы к губам:

– Обиделась что ли?
– цинично стебется.

– Нет, - глупо вру, а сама уже дрожу под его напором.

– Не было ничего...

– Ну да...
– отчаянная, сгорающая в поражении язвительность.

– Ну да, - шепотом, утвердительно. Вдруг движение и отстранился немного, взор около и снова на меня, растопленную под его жаром.
– Отвез домой - и хватит.

Нервически смеюсь:

– От не пи**и...

Ржет.

Казалось, вполне искренне:

– Одному неэффектно уезжать, да и тебе хотелось отомстить...

Резвый взгляд мой ему в глаза, выстрелом. Но молчу.

Продолжил:

– А ты с Киселем?..

Пристыжено рассмеялась я, отведя очи вбок. Томные, давящие мгновения тишины - его выжидания - и сдаюсь, враз встаю со стола, шаги на выход, но замираю у двери, полуоборот. Взгляд гордый, саркастически заливаясь победной ухмылкой:

– А это, Борис Федорович, вам необязательно знать.

Пораженчески, хотя и смиренно, рассмеялся:

– Ну, и ты стерва...

Ухмыляюсь:

– Зато желанная...

Закрыл веки и в негодовании закачал головой. Миг - и добро как-то улыбнулся. Глаза в глаза:

– Прощай, Лесь, - вдруг движение, сгреб со стола мои бумаги, подошел ближе и ткнул мне в грудь.
– Хватит уже с нас... Давай жить порознь. Жить, как до этого жили... Ибо ничего у нас толкового не получается, и не получится. Да и я... едва уже сдерживаюсь, чтоб тебя не пристрелить.

***

И пусть уже все слова сказаны, и все надежды разодраны, перед самым финишем вновь иду в его кабинет.

– Там совещание, - взволнованно бросает мне Лиля, секретарша.

Улыбаюсь ей, игриво подмигнув:

– Ниче, я быстро.

– Лесь... ну...
– отчаянное.

Но уже тарабаню в дверь.

Несмело приоткрыть и просунуть нос в дверную щель.

Не сразу, но заметил Кузнецов.

Обернулись и почти все "граждане-заседатели".

– Я сейчас, - живо подрывается с места и топает ко мне. Сильнее приоткрыть полотно, шаг ближе - застыли мы на пороге.

– Ну, что еще?
– с негодованием, отчаянием и сдержанным раздражением.

– Одну подпись забыл поставить...

– Смеешься?
– удивленно вздернул бровями.
– Прямо сейчас? Давай потом?

– Тут всего лишь один штрих, да и мне давно пора... бежать отсюда.

И снова давлю на мозоль: застыл под чувством тяжести действительно окончательного нашего прощания (и даже уже невзначай ничего не будет). Поддается. Горький, звонкий вздох:

– Где?
– взгляд на бумаги.

Живо передаю всю пачку - подчиняется, подхватывает.

– Там, чуть ниже, - тычу пальцем.

– Ручка?
– взгляд на меня.

– Да, сейчас, - ныряю в сумку и достаю "подарок", игнорирую его ступор и силой запихиваю оного в карман его пиджака.

Секунды, мгновения, дабы отойти от шока - и наконец-то сухим, охриплым голосом бормочет:

– Что это?

Едко ухмыляюсь:

– То, что теперь не только у Киселёва будет.

Глаза округлились. Нервически сглотнул слюну. Окаменел. Побледнел от прозрения, бедолага.

Забираю, вырываю из его хватки свои бумаги - дерзкий разворот и, победно дефилируя, виляя бедрами, вновь маня без белья задом, в одной только обтянутой, тоненькой юбке... пошагала я прочь, взрывая прошлое... и увлекая Его за собой в наше, общее, но не менее беспощадное, будущее.

Глава 8. Дипломированный юрист

Глава 8. Дипломированный юрист

***

Закрытие практики. Та же картина, та же пьянка, что и на открытие, только уже на дворе – месяц апрель, и жара стоит неприличная…

Опять укуренные, пьяные полутрупы валяются в креслах-«плетенках» и на скамьях на веранде дачи Дробышева. Кто-то еще шевелится, а кто-то - уже в полной отключке.

– Вот ты мне тут… всего понарассказывала, - неожиданно отозвалась ожившая Шурка. – И я чё-т не догоняю… Так х** ты Киселя не бросила? Сама же всем этим и пох*ерила себе…

Печально ржу… Лениво тычу мордяку солнцу, и нет желания даже веки приподнять:

– А того, - решаю ответить, - что если бы я уступила – Борюсик тут же бы меня и оприходовал, причем, наверно, не отходя от кассы, на том же месте, где бы и услышал сию новость… И всё: плакали мои планы, мечты… чувства…

– Чувства? – удивленно взвизгнула (аж затарахтело кресло, когда та, судя по всему, провернулась, уставивши на меня изумленный взгляд).

Игнорирую:

– И вскоре бы я стала той же «сиськастой», которую он просто бы отвез домой, даже после хорошей синьки, - и на том бы всё закончилось, «и на том хватит» (если, конечно, не пи**ит). Нет уж! Дудки… А так… из-за бешенной ревности к Киселю, неприступности, недоступности из-за своих же стальных, непоколебимых принципов… при одной только мысли обо мне, даже одетой, – у него там сразу всё… закипает, горит невъе**нным пламенем. И у меня уже рождается шанс… Вопреки всем моим страхам – я достигну вершины. Вот увидишь. И черт с этим «ОНГМ». Главное, что на одной планете…

Немного помолчав, вновь отозвалась неугомонная Саня:

– Я, конечно, поражаюсь… терпению Фирсова…

– А ему деваться некуда… Боится повторения моего первого курса.

– А что там? Это… когда ты болела? – голос ее стал оживленным, взволнованным.

– Ага, - неприкрыто язвлю. – Боле-ла, - паясничаю, коверкая интонацией слово, - …по подвалам, по теплотрассам, по вокзалам, по электричкам… Пока до Питера не доехала… Там-то меня его «коллеги» и приняли. А чё мне? Восемнадцати еще нет, вот Максу и стуканули, слили, уроды. Приехал – извинялся, клялся, умолял… Чуть «на пузе крест не рисовал», что больше никогда звереть не станет, в жизнь мою лезть не будет и указывать, что, как и где мне делать.

– А чё он упорол? – тихим, напуганным шепотом. – Вернее, - вдруг тотчас себя поправила, - что ты отчебучила, что он?..

Ржу цинично, всё также не роняя взгляда:

– А это, мать, уже не твоего ума дело…

Но не обиделась та. Отнюдь – давно привыкла, что я – сплошная закрытая книга, а потому и сему скромному откровению, что только что вырвалось из моей груди, из пьяного сознания, была безмерно рада.

Но вдруг:

– А бомжи к тебе приставали?