Южная роза
Шрифт:
К горлу подступил комок, и она поспешно села в карету.
Какой смысл тянуть время? Форстер всё равно не появится сегодня. А ей пора уезжать. Пора разорвать эту нить и начать новую жизнь.
Глава 25. О важнои роли археологических находок в судьбе влюбленных
Три месяца спустя
Над входом в лавку звякнул колокольчик, и словно вторя ему, следом раздался звонкий голос Франчески:
– Элла? Элла? Ты где? Элла! Ты не поверишь!
– Фрэн? Что случилось?
– Габриэль появилась из-за перегородки, держа в руках большую корзину с розами.
Франческа стояла едва сдерживая волнение, пытаясь одной рукой пристроить зонт между вазами с цветами, а другой развязывая ленты шляпки.
– Ах, Элла!
– она, наконец, справилась, со шляпкой и швырнула её на заваленный лепестками прилавок.
– Синьор Тересси только что приехал к моему отцу… чтобы... чтобы просить моей руки! Ты представляешь?
Она выпалила это, размахивая руками и пытаясь совладать с выбившимися из прически локонами.
– И чему ты удивляешься? Этого следовало ожидать, - чуть улыбнулась, Габриэль и поставила корзину на прилавок.
– Пречистая Дева! И что же мне теперь делать? Это так неожиданно! Нет, конечно, понятно….
Габриэль сняла фартук и повесила его на крючок на стене, слушая вполуха, как кузина изливает на нее свое волнение и радость. И в то же время, чувствуя, как эта новость снова бередит в душе ту самую рану, которая никак не хочет заживать.
– …и я не знаю будет ли это удобно, ведь после... после того случая... прошло совсем немного времени! Но ты же понимаешь...
Габриэль улыбалась кузине, а мысли внезапно вернулись в прошлое...
Она почти не помнила, как прожила первый месяц, после их отъезда из Волхарда. Все будто стерлось, утонуло в каком-то тумане.
Ромина, и правда позаботилась о ней, отдав во владение принадлежавшую ей цветочную лавку. И поселила Габриэль в квартире над лавкой, вместе с моной Виванти - дальней родственницей своего мужа и почтенной вдовой. С того дня Габриэль стала для всех Эллой Виванти - ее племянницей и помощницей в делах, до тех пор, пока сама не научится управлять лавкой.
А дел было много, и в каком-то смысле это было даже хорошо, потому что, свалившаяся на нее работа, и необходимость вникать в дела лавки не оставляли времени для горестных раздумий. Каждое утро прибегали посыльные с записками о том, сколько и каких букетов составить, к какому дню и в честь какого события. Свадьбы, похороны, рождения... Тонкости цветочного этикета требовали знания того, что с чем сочетать, где уместны какие цветы и ленты. Нужно было составлять заказы и принимать то, что привозили торговцы, тщательно проверяя качество товара. А из помощников у нее была лишь четырнадцатилетняя Симона, да вот еще мона Виванти, что учила её всем премудростям.
Отец с Кармэлой поселился отдельно - в квартире, выделенной университетом в честь особых заслуг синьора Миранди. В тот день, когда Габриэль сказала, что не будет жить с ними, у нее с отцом состоялся серьезный разговор. И кажется впервые со дня смерти синьоры Миранди, она говорила с отцом как дочь, а не наоборот. В этот раз он слушал ее молча, так будто видел впервые, и словно впервые заметил, как осунулось ее лицо и какими большими стали глаза. Она рассказала ему все, с самого первого дня, со свадьбы Бланки Таливерда, и до того злосчастного утра, когда они покинули Волхард. Рассказала обо всём, о помолвке Форстера с Паолой, о законе об экспроприации, о Корнелли и его плане, и о том, что теперь вынуждена прятаться, чтобы защитить Форстера от него же самого. Она удивилась тому, что, как ни странно, отец ее понял. Кажется, он вообще впервые услышал ее по-настоящему, и обняв за плечи, спросил:
– Значит, ты любишь его?
Она только кивнула, пряча взгляд и не в силах ничего произнести.
Синьор Миранди погладил ее по голове и пробормотал:
– Бедная девочка, жаль, что с нами нет синьоры Миранди! Она бы смогла лучше тебя утешить…
На ее просьбу сказать Форстеру, что она отправилась к родственникам матери в Таржен, он отнёсся с пониманием, пообещав не рассказывать правды никому. И через две недели, решив все свои дела в Алерте, синьор Миранди снова уехал в Волхард, а Габриэль осталась одна.
И она наделась, что теперь, когда их с Роминой легенду подтвердит и синьор Миранди - Форстер отступится. Она знала - он ее ищет, да и Ромина вскоре подтвердила это, велев ей, купить два билета на пароход на свое имя и имя двоюродной сестры матери, что жила в Таржене. И Габриэль очень надеялась, что тысяча лье, что отделяют Алерту от Таржена - это достаточный аргумент в пользу того, чтобы прекратить ее поиски. На вопрос Габриэль о том, не решит ли Форстер однажды заглянуть в цветочную лавку сестры, Ромина ответила, что лучше всего спрятано то, что лежит на виду, и что здесь он будет искать ее в последнюю очередь.
С одной стороны это успокаивало, но с другой... с другой, где-то в глубине души она хотела, чтобы он ее нашел. И ничего не могла с этим поделать Она так отчаянно хотела увидеть его снова, и не знала, как победить в себе это болезненное чувство, надеясь лишь на то, что в круговерти дней и заботах она постепенно забудет Форстера и, рано или поздно её душа перестанет так сильно болеть.
Целыми днями она крутилась, как белка в колесе, даже радуясь тому, как сильно устает к вечеру, и предпочитая засыпать от усталости, едва касаясь подушки. Потому что ночь была для нее самым тяжелым временем. Ночью к ней снова возвращалась тоска, и мысли о Форстере, и сны о нем, и нередко утром она просыпалась вся в слезах...
Почти месяц по приезду Габриэль утешала горе Франчески, так и не решившись рассказать кузине всей своей правды до конца, хотя ей и самой не помешало бы такое же сочувствие. И Фрэн даже не догадывалась, как хорошо понимает Габриэль ее ненависть к капитану Моритту, ведь в душе она испытывала сходное чувство, за одним лишь исключение - от любви Франчески, после предательства жениха, не осталось и следа.
Впрочем, Франческе было чем утешиться - поступок капитана Моритта светское общество все же осудило. Ведь, он, как оказалось, скомпрометировал другую девушку из довольно влиятельной семьи и именно поэтому вынужден был жениться на ней, а не Франческе. А то, что эта семья была очень богата, гораздо богаче семьи Франчески, а финансовые дела Мориттов на поверку оказались очень плохи, все это давало повод подозревать, что произошедшее не было простой случайностью. Синьоры сплетничали об этом вполголоса, говоря о том, что бедной Фрэнни очень повезло, что все так сложилось, и она избежала столь сомнительного брака.
И влюбленность Фрэн к Моритту прошла, переродившись сначала в ненависть, а затем в презрение, и в итоге не оставив в душе даже намека на то, что было прежде. К концу лета она почти излечилась от своих чувств, не без помощи синьора Тересси, который все это время регулярно ее навещал.
А вот теперь он просил ее руки, и это было закономерно, потому что не прочесть на лице синьора Тересси любовь к Франческе мог только слепой. Наверное, произошедшее, что-то изменило в душе Фрэн и в ее характере. Потому что трогательная забота синьора Тересси, то внимание, каким он ее окружал, после разрыва с Мориттом, его постоянные попытки ее развлечь, приглашая на выставки, в театр и оперу, его ненавязчивое присутствие в ее жизни, окупились сторицей – его имя с каждым днем все чаще и чаще звучало из уст кузины. И Габриэль была за нее рада, потому что, ей казалось, что они, как ни странно, подходят друг другу. Когда она видела, как синьор Тересси с улыбкой распахивает перед Франческой дверь со словами «моя королева!», а она так трогательно заботится о том, чтобы он не стоял на солнце, когда они гуляют по парку, то ей становилось очевидно, что они прекрасная пара.