Чтение онлайн

Оставив Александра Васильевича спать, мы с Максимилианом Александровичем отправились в путь. По дороге Волошин окончательно ожил и даже решил заглянуть в церковь. Я бы и сам с удовольствием сходил, но не имел права. Верующий большевик, да еще и чекист? В тысяча девятьсот двадцатом году такого бы никто не понял. Это не нынешнее время, когда коммунисты (при всем моем уважении к КПРФ) выстаивают молебны и освящают региональные отделения партии.

У входа в храм Волошин замялся и с виноватым видом посмотрел на меня. Все ясно — пропил все деньги и теперь нет даже на покупку свечки. Я усмехнулся и полез в карман, благо, что после размена червонца мне дали целую кипу бумажек. Ухватив, сколько ухватилось, отдал поэту.

— Хватит?

— Благодарю вас.

Радостный Волошин побежал в храм, а я задумался — за кого он станет ставить свечи? А может, за собственное избавление и за то, что теперь не нужно придется будет тянуть эту ношу — молиться и за красных, и за белых?

Минуты через три Волошин вылетел из храма и, замахав руками, так стремительно пошел в сторону набережной, что я его едва догнал.

— Что случилось? — слегка запыхавшись, полюбопытствовал я.

— А, представляете себе, забыл, что нельзя зажигать свечу от лампадки…

— А из-за угла выскочила лампадница, и принялась наставлять — мол, нельзя? — догадался я.

— Если бы наставлять, — фыркнул поэт. — Она мне по локтю двинула. Не знаю чем, но больно.

Здесь я не выдержал и заржал. Со мной, только через сто лет, приключилась точно такая же история, правда, лампадница по локтю не била. А я-то считал, что воинствующие бабки, поучающие «нехристей», как правильно вести себя в храме — продукт нашего времени. Ну и ну.

Сама набережная мне не очень понравилась. То, что запущенная, замусоренная клочками газет и шелухой от семечек — это понятно, некому убираться. Не понравилось, что по основной части свободно катаются извозчики, а дорожка для пешеходов довольно узкая. Сувенирных киосков с магнитиками на холодильник и настенными тарелками тоже не видно, зато нет и уличных фотографов с замученными обезьянками, предлагавших сделать фото на память.

Несмотря на войну, здесь фланировали дамы и кавалеры. Совсем юные девушки, молодые женщины и матроны, одетые в потертые, штопаные платья. Зато кавалеры — в основном, офицеры, разгуливали в новенькой форме и с аксельбантами. Неужто в армии Врангеля такая потребность в адъютантах, или это местный вариант «швейных войск»? Пожалуй, на ялтинской набережной военных не меньше, чем на фронте, если не больше. Здесь же работали разные лавочки, трактирчики и павильоны, в которых можно перекусить на любой вкус, а также выпить и закусить. Главное, чтобы у клиента оказались деньги. А продавцы брали любую валюту — хоть местную, хоть советскую, хоть иностранную. Набродившись, мы с Волошиным выбрали себе местечко, заказав кое-что из татарской кухни. Янтыки оказались выше всяческих похвал, чай крепок и душист, а сладости — особенно парвард, хороши необыкновенно. Показалось, что такой вкуснятины не ел даже в собственном времени, или же просто соскучился в революционной России по вкусной еде.

По своей давней привычке, я жевал, прислушиваясь к тому, о чем говорят за соседними столиками. Увы, ничего интересного. Дамы рассуждали о модах, о косметике и о погоде. Еще говорили, что надоела неопределенность, уж лучше бы начиналась эвакуация или пришли большевики.

Поболтавшись по Ялте несколько дней, я отпустил Максимилиана Александровича домой, а мы с Книгочеевым перебрались в Севастополь, чтобы быть поближе к событиям.

Не часто бывает, чтобы хороший военный оказался умелым политиком. Пример тому — адмирал Колчак, не сумевший договориться ни с анархистами, ни с эсерами, и получивший в тылу крестьянские армии, изрядно поспособствовавшие успехам Красной армии в Сибири. Правда, более успешными оказались Франко и Пиночет, но это скорее исключение, нежели правило. Охотно верю, что Слащев-Крымский — гений тактики. Но как политик, он меня немного смущал.

Но генерал без армии сумел меня удивить. Яков Александрович, неплохо зная своих офицеров, да и солдат, сумел достаточно быстро отыскать сторонников заключения мира с большевиками. То, что что война проиграна, понимали все. Оставаться под большевиками не хотелось, равно как и эмигрировать, потому что в Европах и Америках никто не обрадуется появлению новых беженцев из России. Мало у кого скоплен хоть какой-нибудь капитал в фунтах, или во франках, не говоря уже о золотых рублях, а деньги Деникина и Врангеля, не стоили той бумаги, на которой отпечатаны. Даже крестьяне предпочитали, чтобы с ними рассчитывались в советских деньзнаках, считая бумажки с серпом и молотом надежнее, нежели с двуглавыми орлами. Инженеры, и ученые, еще надеялись как-то пристроиться, а остальные? Не только генерал Слащев мог предугадывать судьбу русских в чужих краях. Ну, никак офицерам не хотелось подаваться в грузчики или таксисты, интеллигенции — в кухонные рабочие, женщинам — в горничные или кухарки.

Смещение с должности Врангеля, арест наиболее одиозных фигур вроде Кутепова, Туркула и Татищева прошел без сучка и задоринки. Два батальона «марковцев» окружили ставку Главковерха, разоружили охрану, а потом задержали весь штабной генералитет. Врангелю и прочим позволили собрать вещи, а потом отконвоировали на пароход «Константин», стоявший на погрузке. Трюмы у судна забиты зерном, а сам он собирался в Марсель, каюты есть, чего бы заодно не отвезти во Францию генералов?

Слащев объявил полуостров Крымской республикой, себя диктатором, заявив, что берет единоличное управление на пять лет, а потом в республике пройдут демократические выборы президента и депутатов Законодательного собрания. В будущем власть будет поделена на исполнительную, законодательную и судебную, но это потом, через пять лет. Покамест, диктатор сформирует правительство, в котором представлены разные партии, от монархистов до меньшевиков, а также выходцы из национальных меньшинств.

Первой задачей правительства станет заключение мира с большевиками и международное признание Крымской республики, а дальше, года через три года — экономическое процветание.

После такого заявления охренели все. И те, кто считал себя «непримиримыми», готовыми биться с большевиками до последнего патрона, а потом лечь где-нибудь на Перекопе, или в Джанкое, и те, кто, полагал, что уход из России — дело временное, а скоро белое воинство вернется и разобьет красную гидру, и даже те, кто давным-давно упаковал чемоданы и через друзей-знакомых искал место и службу в далекой Франции.

Слащев подарил людям то, чего у них не было уже давно — надежду. Конечно же, проблем много. Например, что делать со стотысячной армией, которая станет не нужна? Что делать с уже начатой земельной реформой Кривошеина? Как поступить с приезжими, съехавшимися в Крым? А главный вопрос — чем кормить народ?

К счастью, в этой истории Врангель не успел вывести все зерно, захваченное во время удачного налета на Таврию. «Константин» оказался последним судном, отправленным во Францию. По приказу нового правителя, торговля хлебом за границу была запрещена, все запасы продовольствия должны оставаться на месте, для нужд населения и армии. Хлеб — это главное. Если армия не собирается воевать, то вполне хватит имеющегося оружия и боеприпасов. Более того, в окружении Слащева всерьез обсуждался вопрос — а не продать ли излишки вооружения Красной армии, или не обменять ли их на уголь и бензин? Но обсуждение было шло вяло. Все-таки, мир с Советской Россией пока не заключен, а силы РККА во много раз превосходят силы армии Юга России.

Впрочем, проблемы очередного лимитрофа меня не слишком касались. В сущности, поручение Ленина выполнено. Правительство Крыма готово заключить с нами мир, а со своими внутренними проблемами оно как-нибудь разберется. Не сразу, разумеется, не вдруг, а через кровь и потери, возможно, что через голод и восстания. Год, два, может и пять, но все решится и «рассосется». Опять-таки, если у Крыма наличествуют серьезные проблемы — это нам на руку. И мир с РСФСР побыстрее подпишут, и торговые отношения быстрее наладятся. Теперь в дело должны вступить дипломаты. Не «советники по культуре», вроде меня, а настоящие. Официального перемирия мы со Слащевым не заключали, оно получилось как-то само-собой, «по умолчанию». Слащев оставил у Перекопа не больше дивизии, но это, скорее, чтобы отгонять махновцев, если полезут, а РВСР, узнав последние новости, приказал Егорову постепенно отводить наши части от Крымского направления. Держать войска в напряжении, если в этом нет надобности, бессмысленно, да и опасно.

Требуется обговорить условия мира, выбрать место для его подписания. В принципе, пока крымские дипломаты раскачиваются (у Слащева их еще и нет!), РСФСР успеет подписать мир с Польшей, стало быть, можно где-нибудь сесть за стол переговоров где-нибудь. И надо, чтобы наши не прогадали. Слащев — дядька крутой, как бы он не убедил наших отдать Крымской республике Херсонскую губернию. Вдруг, уболтает? Но это у меня так, мысли вслух. Наркоминдел лучше меня знает, что надо делать. Мне же осталось только дождаться «сменщика», в роли которого выступит курьер из НКИД, или, напротив, вместе с представителем Слащева отправляться в Москву. Но это уж как прикажут из Центра, с которым у меня связь через Севастопольское подполье.