Чтение онлайн

В ответ оба молча поклонились ей.

Позади остались сладковатые, дурманящие запахи болота, узкие тропки из сросшихся кочек дернистой осоки, где шуракальцы, спешившись, вели коней в поводу. Несколько бродяг, захваченных крымцами под Тулой, хорошо знали здешнюю глухомань. В дремучем дубовом лесу, густо поросшем кустами орешника, волчьего лыка и крушины, вилась, петляла стежка, по которой можно было ехать гуськом. А когда начался сосновый бор с редким подлеском, скакать стало и вовсе легко. Поджав хвосты, разбегалось перед всадниками испуганное зверье, разлетались с тревожными криками птицы.

Повернувшись лицом к востоку, шуракальцы в положенный час сотворили на коленях намаз-молитву, благодарили аллаха, который провел их через глухие леса и гиблые болота урусутов. Не все дошли — кто утонул в топи, кто, отстав, пропал в дебрях, но большинство добралось к дороге. Поводырям, как было обещано, сохранили жизнь: привязали к деревьям и рты заткнули войлочными кляпами — никто не должен проведать о тайном набеге... Хан Бек Хаджи, разграбив и спалив Тулу, только вышел со своей ордой из города, его дозорные отряды еще находились в нескольких десятках верст от Тарусы, а триста отборных воинов уже проникли на Тарусские земли и теперь мчались на север к стольному граду удельного княжества.

За каждым всадником бежало в поводу две-три лошади, колчаны были полны стрел, в руках — копья, у поясов кинжалы, к седлам подвешены плетеные щиты, сабли.

Лихим ночным налетом конников хан шуракальцев Бек Хаджи захватил Тулу, перебил ее защитников и, казнив тульского князя Федора, взял в полон его семью. Весь следующий день бесчинствовали ордынцы — грабили и убивали жителей, вязали молодежь и подростков, чтобы угнать в Крым. Узнав, что из города дня три назад уехала тарусская княгиня, гостившая с детьми у своего отца, Бек Хаджи позвал тысячника-мынбасы Тагая. Возбужденно кружа возле костра, разложенного посредине просторной юрты из разноцветного войлока, хан сказал молчаливо застывшему у входа Тагаю:

Слушай, мой верный Тагай! Три заката назад из этого города выехала на полуночь жена тарусского. коназа Константина. С ней дети коназа. Трое! — показал он на пальцах.— Их сопровождает горстка урусутских воинов. Ты должен догнать беглецов и пленить. Это — моя добыча! Скачи, Тагай! Скачи! И да поможет тебе аллах!

Тысячник отобрал триста отважных нукеров, и не успело солнце взобраться на полуденную высоту, как шуракальцы уже выступили из Тулы.

Пробираясь болотными и лесными тропами во главе своих сотен на север, мынбасы Тагай, круглая, бритая голова которого была сплошь изборождена шрамами — следами вражеских мечей и сабель, вспоминал тяжелый, немигающий взгляд Бека Хаджи и с удивлением ощущал, как тревожно бьется его не знающее страха сердце. Что станется с ним, Тагаем, если аллаху будет неугодно помочь его верному рабу и он не поймает урусутскую княгиню? Пощады от свирепого Бека Хаджи ему не ждать. После того, как Бек Хаджи получил тарханную грамоту с алою тамгою от великого хана Золотой Орды Тохтамыша, он еще пуще вознесся в гордыне, забыл о тех, кто были ему верными сподвижниками, нещадно карает за всякий промах... Но нет, Тагай догонит княгиню! Аллах не оставит его и даст то, к чему он всю жизнь стремился[ Он станет богатым и знатным беком! Ведь он со своими воинами верно и храбро служил всем шуракальским ханам. Дрался вместе с ними в Крыму и на Кавказе, на Воже и на Куликовом поле. С мурзой Бегичем едва не утонул в реке, спасаясь от преследования урусутов, а после разгрома Мамая лишь чудом унес свою израненную вражескими мечами голову... До сих пор аллаху неугодно было обратить взор на своего раба. Но теперь, кажется, пришел его час! Он пленит та- русскую княгиню! Он прославит себя в решающей битве с неверными! Он дойдет до Мушкафа и установит зеленое знамя пророка на ее белокаменных стенах! Он получит пожалование от великого хана Тохтамыша — тарханную грамоту, если не с красною, то с синею тамгою!..

Так лелеял себя надеждами тысячник Шуракальской орды Тагай, ибо, несмотря на то, что владел десятками верблюдов, табунами в сотни коней, тысячными отарами овец и многочисленными пленниками-рабами, всегда считал, что обойден судьбой.

Ордынский предводитель не жалел ни себя, ни своих воинов-нукеров. Шуракальцы скакали без привалов. Когда лошадь под всадником выбивалась из сил, он пересаживался на другую, шедшую в поводу, потом на следующую. Тагай знал от лазутчиков, что у тарусского коназа сильная конная дружина, и хотел перехватить беглецов, пока те не добрались до города. Он торопил сотников и десятников, а те подгоняли нукеров. Но воины были уже не те, которых вели когда-то за собой Чингисхан и Батухан. Что было надо тем? Немного сушеного мяса, положенного под седло, горстка проса, вода из лужи. Если не было и этого, убивали изнуренных лошадей, ели траву, вскрывали вены и пили кровь лошадей. Могли несколько дней ничего не есть, а дрались злее сытых... Но это было давно, теперь же ордынцы уставали, слабели от голода и жажды, робели среди бескрайних лесов и болот, а после Куликовской битвы страшились урусутских воинов.

В тот день гонка была неистовой. Выехав на рассвете, татары скакали, не останавливаясь, до самого вечера. Даже закаленные в битвах онбасы и жузбасы — десятники и сотники — едва держались в седлах, не говоря уже

овоинах; До Тарусы оставалось два десятка верст, но темнота заставила Тагая прекратить погоню. Шуракальцы расположились в лесу неподалеку от дороги. Злые, усталые, голодные; ночь выдалась холодной, даже слегка приморозило, но тысячник не разрешил жечь костры, и воины, лежа на сырой траве, теснились поближе друг к другу, чтобы хоть как-нибудь согреться. Некоторые сразу заснули, остальные долго ворочались, тихо переговариваясь между собой. Шепотом сетовали, роптали, чтобы, упаси аллах, не услыхали жузбасы и грозный мынбасы Тагай...

Ордынцы скакали по земле, которая несколько лет не знала вражеских нашествий. Вдоль дороги — где ближе, где дальше — за эти годы выросли села и деревни, размножился скот. На лугах паслись лошади, коровы, козы. Много людей, много скота. Правда, и на Тарусчину уже дошли слухи, что бессчетные ордынские полчища проникли в завоеванные Литвой княжества в верховьях Оки. Но это было далеко отсюда, люди надеялись, что обойдется, и потому не торопились укрыться в лесных дебрях.

Грозный Тагай предупредил своих воинов: «Кто отстанет или свернет с дороги, будет казнен!» Но разве удержишься?!.

— Слышал? Хакима— такого багатура — позорной смерти предали! — сокрушался кто-то из воинов.

Мустафу тоже. Хребет на глазах у всех сломали,— шептал другой.— И за что? За урусуткой погнался, хотел ее пленить.

И Хакима жаль, и Мустафу,— вздохнул третий.— С Бегичем ходили, с Мамаем ходили — уцелели. А тут...

—- Пятерых из нашей сотни казнили.

Из других сотен тоже!..

Тише, тише,-— успокаивал их десятник.— На все воля аллаха. Они нарушили яссу великого Чингисхана. Мын- басы Тагай сказал: полоним урусутскую княгиню, разрешу нукерам чинить, что кто захочет. Обратно погоним, каждый богатым станет, увезет с собой сколько сможет. Еще и от хана Бека Хаджи награду получит...

На чем увезешь? У меня из четырех коней только два осталось.

У меня один, и тот бежать не может.

Сколько коней загнали! Лежат на дороге, вороны глаза клюют.

Тагай сказал: возьмем у урусутов целые табуны.

Табуны?.. Что-то я их не видел.

Надо было настоящих скакунов из дома брать. Я вот четырех привел — все целы.

Дай одного, двух верну.

Чего захотел!

Еще один такой день — совсем без лошадей останемся.

Сотник Махмуд говорит: завтра догоним урусутскую * княгиню._

Догоним... Каждый день одно и то же говорят.

Если не догоним, плохо будет. У тарусского коназа много конных нукеров.

Урусуты — смельчаки, ничего не боятся. А когда-то, старики сказывали, духа нашего страшились.

Мамай во всем виновен, на Куликовом поле славу Орды загубил.

Зачем тень Мамая тревожить? Он давно уже ответ перед аллахом держит...

Наконец в лесу все стихло, слышится лишь храп усталых нукеров, да негромко перекликаются друг с другом дозорные.

ГЛАВА 12

Слава богу, спасся, а то чуть было сызнова не угодил в ярмо ордынское! — пробормотал порубежник; снял шлем, торопливо перекрестился, обтер тыльной стороной ладони мокрый лоб. Только теперь, когда напасть миновала, почувствовал, как бешено колотится в груди взволнованное сердце. Заулыбался радуясь: ушел от окаянных, ушел! А ведь едва не полонили,— тогда бы прощай, воля, теперь уже до самой смерти...

Мальчонкой Василька угнали во вражий полон. На всю жизнь остался в памяти тот страшный день... Окраина Тарусы, курная бревенчатая изба, отец, мать, малолетние сестренки-близнецы. На огороде — лук, репа, капуста, огурцы, у избы несколько яблонь, кусты крыжовника, черемухи, малины. Двор их отличался от других ладным высоким забором, тяжелыми дубовыми воротами да умело сработанным в яркой росписи петушком вместо обычного конька на крыше избы. Отец Василька Сысой был искусным плотником, без работы и дня не сидел, в доме был достаток, держали корову, коз, свиней, птицу.