Чтение онлайн

Прикинули: в Питере примерно полмиллиона рабочих, треть — женщины. Военный же гарнизон — сто шестьдесят тысяч солдат в основном лейб-гвардейских и казачьих частей. Неужто по одной винтовке на трех безоружных недостаточно? К винтовкам есть и пушки, и бронеавтомобили, и пулеметы. На крышах многих зданий — дворцов, министерств, штабов, заводов установлены пулеметные противоаэропланные батареи. В прорези их прицелов превосходно просматриваются площади и проспекты столицы. Кроме того — силы полиции, три с половиной тысячи городовых, а также унтер-офицерские жандармские эскадроны и дивизионы. В общем и целом против булыжников и в крайнем случае — револьверов неорганизованной толпы власти могли выставить дисциплинированную силу, подкрепленную богатым арсеналом — от нагайки до шрапнели. Поэтому собравшиеся у генерала чины не испытывали беспокойства. Решили арестовать революционеров-подстрекателей, усилить надзор за пекарнями и все же вызвать еще из Новгорода гвардейский запасной кавалерийский полк.

Но двадцать пятого с утра началась всеобщая забастовка, втянувшая в водоворот уже четверть миллиона петроградцев — от рабочих и мастеровых до учащихся и прислуги. Оказалось, что нижние чины — новобранцы и выписанные из лазаретов солдаты, основной состав запасных полков, — не очень-то симпатизируют городовым и жандармам, да и казаки не проявляют прыти. Хабалов мешкал: отдать приказ войскам стрелять или не отдавать? В растерянности был и военный министр Беляев. Только три недели, как назначен при содействии императрицы, как бы выполнявшей завещание Распутина, на сей пост — и ознаменует свое восхождение трупами в столице: что подумают во дворце, какое впечатление произведет на союзников?.. Генерал приказал расклеить по городу еще одно объявление: если со следующего дня, с двадцать шестого февраля, рабочие не вернутся в цехи, то все новобранцы досрочных призывов, с нынешнего по девятнадцатый год, будут мобилизованы и отправлены на фронт.

Вечером Хабалов послал в Ставку, генералу Алексееву, телеграмму. Сообщил о событиях трех минувших дней. Но текст донесения смягчил: не революционные волнения, а голодный бунт.

Тут же последовал ответ. Не от начальника штаба, а от самого царя:

Они, «отцы города», и сами понимали: недопустимо. И если действительно это голодный бунт, прекратить его возможно, стоит только выбросить на прилавки достаточно буханок. Но сбой с хлебом был лишь последней каплей, переполнившей сосуд отчаяния и ненависти. На красных полотнищах: «Долой самодержавие!»

Как с завтрашнего дня «прекратить»?

Хабалов собрал на совет начальников районов войсковой охраны. Огласил высочайшее повеление.

— Господа, должно быть применено последнее средство. Если толпа малая, не с флагами — разгоняйте ее кавалерией, приданной каждому участку. Если же толпа агрессивная и с флагами — после троекратного сигнала открывайте огонь.

На совещание приехал и министр внутренних дел Протопопов, «слепой слуга царя». Сказал, что надо молиться и надеяться на победу.

Ночью по спискам, составленным охранным отделением, были арестованы на квартирах около ста «зачинщиков», среди них пять членов Петроградского большевистского комитета.

В тот ночной час, когда шли аресты, Хабалов приехал в резиденцию председателя совета министров князя Голицына, где собрался весь кабинет. Топтались на одном и том же: как «прекратить»? Решение Хабалова одобрили — оружие применить. А заодно просить Родзянку, чтобы он и другие думцы употребили «свой престиж для успокоения толпы».

На рассвете двадцать шестого февраля войска заняли намеченные пункты. Городовые были вооружены винтовками и распределены по полицейским и жандармским отрядам. На стенах и рекламных тумбах появилось третье распоряжение главнокомандующего округом: в случае продолжения беспорядков они будут подавлены силою оружия.

Хабалов нервничал. Понимал, что в Ставке ждут донесения. Минул час, второй, третий… Генерал приказал отстучать на аппарате Юза: «Сегодня, 26 февраля, в городе все спокойно». Телеграмма едва успела уйти в Могилев, как с разных сторон Питера, из-за Невы, по мостам и по льду, двинулись в центр народные толпы.

Войска открыли стрельбу. Ударили пулеметы с чердаков и колоколен. Безоружные руки потянулись к оружию восстания — булыжникам мостовой. Росли баррикады. Защелкали револьверные выстрелы. Повеяло пятым годом.

Начались волнения и среди солдат запасных полков. Взбунтовалась, захватила оружие и примкнула к демонстрантам одна из рот лейб-гвардии Павловского полка. К вечеру роту удалось водворить в казарму и обезоружить. Но едва командир батальона вышел из усмиренной казармы, как был убит. Военный министр потребовал, чтобы состоялся полевой суд и виновные тотчас были расстреляны. Приказал всю роту до суда заточить в Петропавловскую крепость. Министру позвонил Родзянко:

— Советую разгонять толпы при помощи пожарных. Брандспойтами. Зимой, в мороз, это, знаете ли, отрезвляет.

Беляев тут же передал рекомендацию председателя Думы Хабалову.

— Пули подействуют лучше, — возразил генерал. — Обливание водой вызовет лишь раздражение толпы.

— Действуйте, как считаете нужным. Но помните: государь повелел, и срок уже истек.

Занималось позднее, ледяное утро двадцать седьмого февраля.

Двадцать второго февраля Николай II, дав последние указания председателю совета министров князю Голицыну, министру иностранных дел Покровскому и военному министру Беляеву, отбыл в Ставку, решив, что вернется в Царское Село в начале марта.

Через день Александра Федоровна отправила в Могилев письмо. В конце его, как бы между прочим, отметила: «Вчера были беспорядки на Васильевском острове и на Невском, потому что бедняки брали приступом булочные. Они вдребезги разнесли Филиппова, и против них вызвали казаков. Я надеюсь, что Кедринского (в эти дни она впервые услышала, но не запомнила точно фамилию Керенского) из Думы повесят за его ужасную речь — это необходимо (военный закон, военное время), и это будет примером. Все жаждут и умоляют, чтобы ты показал свою твердость». И в конце успокоительно: «Беспорядки хуже в 10 часов, в час — меньше, теперь это в руках Хабалова».

Николай, взирая из своего кабинета в губернаторском дворце на заднепровские дали, не испытывал ни малейшего беспокойства. Какие-то слободские фабричные появились на Невском? А на что его казаки и верные лейб-гвардейцы?.. Небось уже образумили. Настроению царя соответствовали донесения, поступившие от Беляева. В первом из них военный министр сообщил, что меры к прекращению беспорядков уже приняты, а во втором пообещал: к двадцать шестому покой будет полностью восстановлен.

Алике со своей стороны в очередном послании описывала: «Хулиганское движение, мальчишки и девчонки бегают и кричат, что у них нет хлеба, просто для того, чтобы создать возбуждение, — и рабочие, которые мешают другим работать. Если бы погода была очень холодная, они все, вероятно, сидели бы по домам». И продолжала настаивать, долбя в одну точку: «Но это все пройдет и успокоится, если только Дума будет хорошо вести себя. Худших речей не печатают, но я думаю, что за антидинастические речи необходимо немедленно и очень строго наказывать, тем более, что теперь военное время».

Да, против Думы надо принимать меры. Вот и Алике. Еще минувшей осенью Николай по ее же совету приказал подготовить три варианта высочайшего указа, направленного против покорной, но все равно ненавистной ему Думы. Первым вариантом указа повелевал распустить ее и назначить новые выборы. В прежние времена он проделывал подобное — и с первой и со второй Думами, пока, казалось, не добился самого низкопоклонного состава «народных представителей». По второму варианту Думе надлежало заткнуть глотку до конца войны. По третьему — она распускалась временно, однако же на неопределенный срок. На всех трех листах указа царь проставил свою подпись. Эти листы хранились в сейфе у князя Голицына. Николай сказал председателю совета министров: «Держите у себя, а когда нужно будет, используйте». Какой из трех — на собственное усмотрение премьер-министра.