Чтение онлайн

— К выходу! Шагом арш!

Ивлев шагал в паре с Долинским и с чувством пронзительной скорби следил, как, опираясь на палочку, торопливо сходил по ступенькам мраморной лестницы Корнилов, как едва поспевали за ним Деникин, Романовский, Лукомский…

В доме Парамонова осталась только прислуга, состоявшая из пленных австрийцев.

Солнце уже зашло, и от мороза, усилившегося в сумерках, появилась в воздухе колючая серебристая мгла.

Никогда еще группа офицеров штаба не казалась Ивлеву столь мизерно-беззащитной, как сейчас, в морозных мглистых сумерках. Наверное, было бы достаточно появиться полувзводу красногвардейцев, чтобы уничтожить ее. От этого впечатления Ивлев не мог отделаться и с невольной опаской озирался по сторонам.

Колонна шла медленно: ноги вязли в сухом снегу. Никто не разговаривал. Каждый был погружен в свои думы и переживания.

А на Большой Садовой звенели трамваи, в кинематографах публика смотрела Мозжухина. Вот он на рассвете идет по тенистой аллее какого-то богатого столичного парка в компании молодых элегантных прожигателей жизни. Взявшись под руки, молодые люди во фраках, цилиндрах, бальных туфлях идут в ряд, ритмично покачиваясь из стороны в сторону. У каждого в зубах сигара. Распростившись друг с другом, они разбредутся по виллам и особнякам и, отоспавшись, вновь соберутся в фешенебельном ресторане.

«Широко», расточительно жили, не ведая того, что бесконечно праздное аристократическое разгильдяйство, с беспутными ресторанными ночами, надрывными романсами Аполлона Григорьева, мистическими стихами Александра Блока, кутежами Паратовых и умопомрачительными плясками цыганок, обернется полным и неожиданным крахом, — думал Ивлев. — Грянет возмездие, и побредут жалкими изгоями в бесприютные задонские степи русские офицеры и генералы… А Россия Онегиных и Ленских, Хлестаковых и Маниловых, Фамусовых и Скалозубов, Карамазовых и Смердяковых, Карениных и Облонских, Ионычей и Беликовых канет в забвение. От всей этой России лишь горстка офицеров сохранит способность защищать себя и жертвовать собой. И удастся ли им свершить невозможное?..»

Вскоре в стороне вокзала возникла частая винтовочная пальба. Очевидно, ростовские большевики, узнав об уходе армии из города, напали на юнкеров, оставленных в арьергарде.

Наконец вышли в холодное поле и по узкой тропке, протоптанной в снегу, гуськом потянулись к Лазаретному городку. Туда же скакало несколько всадников… Один из офицеров, сидевший на темной высокой лошади, узнал Корнилова.

— Ваше превосходительство, пожалуйста, садитесь на моего коня!

— Нет, благодарю вас! — отказался генерал, пересекая широкую дорогу на Новочеркасск.

На повороте дороги в косом сугробе застрял автомобиль с погасшими фарами. Едва колонна поравнялась с ним, из автомобиля вышел генерал Богаевский, в длинной кавалерийской шинели, в башлыке, с небольшим чемоданчиком.

— Разрешите, Лавр Георгиевич, присоединиться? — обратился он к командующему. — Автомобиль мой безнадежно увяз в снегу.

— Прошу, милости прошу, Африкан Петрович. — Корнилов взял донского генерала под руку и заговорил с ним о чем-то вполголоса.

Спустя некоторое время колонну, которая брела по заснеженному полю, догнали извозчичьи пролетки с офицерами, только что узнавшими об оставлении Корниловым Ростова.

— Мы до самого вечера не знали о приказе командующего! — говорили они, не то оправдываясь, не то негодуя на неожиданный уход из Ростова.

Миновав Нахичевань, часам к восьми вечера пришли в Лазаретный городок и сделали привал, поджидая подхода некоторых батальонов, защищавших ближайшие подступы к Ростову.

Здесь в одном из корпусов находился студенческий батальон, организатором и командиром которого был генерал Боровский.

Корнилов послал к нему Ивлева с приказом немедленно выступить с батальоном.

Выслушав приказ командующего, рослый усатый генерал нахмурился.

— Опасаюсь, — признался он, — что далеко не все гимназисты и студенты пойдут с нами. В Ростове у них папы, мамы, уютные особнячки, любимые девушки. Впрочем, попробую… — И генерал, обратившись к своему помощнику, полковнику Назимову, тоже рослому усатому человеку, распорядился: — Велите трубить сбор!

Через несколько минут батальон выстроился двумя шеренгами в длинном, тускло освещенном коридоре.

Генерал Боровский в сопровождении адъютанта, капитана Дончикова, почти юноши, медленно прошелся по фронту выстроившихся юнцов и остановился в центре коридора.

Опытный оратор и отличный психолог, он начал речь грустно-спокойным и как будто несколько бесстрастным голосом:

— Вы исполнили долг честно, когда истекавшая кровью, наша маленькая армия сдерживала со всех сторон наступающие большевистские орды, стремившиеся раздавить последний очаг нашей родины, утонувшей в стихии анархии. В это напряженное время вы, подвергаясь лишениям и опасностям, несли тяжелую гарнизонную службу, стоя на карауле на глухих и дальних постах в холодные, сырые ночи. Благодаря вам сохранялись порядок и спокойствие Ростова — базы нашей армии…

Боровский сделал паузу и, как бы внутренне вспыхнув, заговорил громче и горячей:

— Да, ваш долг перед истерзанной родиной выполнен, и теперь с сознанием этого, с совершенно чистой совестью вы можете разойтись и скрыться на время от разъяренных и диких людей, которые тотчас же ворвутся в Ростов, едва Корнилов оставит его. Нам, нашей Добровольческой армии, предстоит тяжелый крестный путь скитаний по степям и горам, ища в чужих краях своей смерти. А вы еще молоды, ваша жизнь впереди. Укройтесь, пока есть время, рассейтесь по городу и, когда пройдет пьяный угар озверевших врагов, вернитесь к своим семьям и продолжайте ваши занятия. Вы еще пригодитесь отечеству. Живите и пользуйтесь жизнью…

Генерал сделал новую, на сей раз очень долгую паузу, как бы с тем чтобы гимназисты, реалисты, кадеты и студенты имели время вдуматься в смысл его речи. А потом, желая внезапно и сильно ударить по другим струнам их сердец, он вдруг проговорил голосом, упавшим до скорбных нот:

— В предстоящем походе армии мы, голодные, гонимые, израненные, измученные, не будем знать, где в заснеженной степи склонить головы, и, быть может, никому из участников этого беспримерного похода не суждено будет возвратиться под родной кров.

Генерал заметил на глазах нескольких мальчишек слезы и усилил скорбные интонации своего голоса:

— Представьте себе крестный путь маленькой армии хоть на минуту и сравните его с радостными мгновениями из домашней жизни в кругу родных, близких вам людей, в уютных, хорошо натопленных квартирах. А после этого решайте: стоит ли связывать свою судьбу с горестной, но героической судьбой мучеников — генералов и офицеров, бесповоротно решивших отдать жизнь за попранную родину.

На лицах неподвижно стоявших юнцов появилось выражение явной решимости пожертвовать собой, и тогда хитрый Боровский, поняв, что сейчас нужно закрепить это чувство, отчетливо проговорил: