Чтение онлайн

Фуникулер, скрипнув, остановился. Девушка-контролер в строгом фиолетовом костюме скользнула взглядом по бумагам Гая и коротко кивнула.

Кати, Кати, когда я подойду к тебе и возьму тебя за руку, весь мир вокруг изменится. Тебе больше не нужно будет скрываться. Теперь я — свободный человек, и ты тоже будешь свободна. Страшная судьба свела нас вместе, но конец будет хорошим. Ох, только прости меня за то, что я сделал с тобой. Ты же простишь, верно? Ты не можешь не простить!

Гай, с удовольствием ступая по ровному асфальтовому тротуару, вразвалку поднялся по Берлинерштрассе и вышел на старую площадь Кенигсплатц. Здесь, на средневековых улочках Кельна, прошло его детство. Здесь он учился, рос, здесь встретил Стефани и сделал ей предложение; здесь узнал, что она ему изменяет. Гай пошарил в карманах, извлек горстку мелочи и направился к кафе под открытым небом.

— Чашку латтэ, будьте добры.

Настоящий ароматный кофе, черт возьми, как ты прекрасен! Гай благодарно кивнул толстухе-официантке, откинулся в плетеном кресле, неторопливо заскользил взглядом по площади. Вот старик в очках и потертой шляпе с белым пером внимательно читает Handelsblatt. Рядом с ним на столике початая кружка темного пива. А вон там — у маленького фонтана — влюбленная парочка, у их ног суетятся голуби. Девушка, светловолосая эффектная красотка в джинсах и майке с надписью «Я делаю это только по любви» (добрый грех, добрый грех — шевельнулось в глубине сознания), не прерывая беседы со своим молодым человеком, крошит голубям багет. Троица ребятишек в черно-желто-красных шарфиках национальной сборной со смехом гоняет по брусчатке мяч. Скоро зажгутся старинные фонари на столбах, и стайки улыбающихся туристов будут виться вокруг них со своими видеокамерами, как мотыльки.

Внезапно Гай понял, что ничего этого нет. Мир потускнел. Темнеющие вокруг площади дома превратились в черные пепельные холмы. Небо затянула серая хмарь.

Гай сдавленно вскрикнул.

Нет средневековых улочек, нет тихой маленькой Кенигсплатц — это только видение, сон, оживший ненадолго мираж на руинах мира.

Черный вихрь взвил с десяток карликовых пепельных смерчей под ногами.

Далеко-далеко, на дне черной котловины, вздымая облачка пыли, медленно двигался вперед маленький караван торговцев детьми.

— С вами все в порядке?

Доброе толстое лицо официантки склонилось над Гаем.

Он пришел в себя.

— П-простите, задремал, наверное…

Кенигсплатц была на месте. Старик в шляпе, влюбленная парочка, голуби, малышня с мячиком — все здесь. Гос-по-ди. Гай подавил приступ тошноты.

— Принести воды?

— Д-да, если не трудно…

Дома все было, как раньше. Не зажигая света, Гай прошелся по гулким пустым комнатам, оглядел пыльные углы. Почти всю мебель забрала Стеф. Ну и Бог с ней. Он проверил ящик письменного стола — кредитки лежали там, где Гай их оставил — в старой рождественской открытке. Опустившись на диванчик в гостиной, Гай вытянул гудящие после короткой прогулки ноги (мышцы отвыкли работать). И незаметно соскользнул в дрему.

Всю ночь ему снилась Кати.

Гай вскочил на ноги едва первые солнечные лучи проникли в комнату.

— Выспишься в поезде, брат, — намыливая щеки у зеркала в ванной, сказал он своему отражению.

Он замурлыкал под нос какую-то песенку без слов, легкую и радостную, как это ясное утро в начале октября, когда Бог, расщедрившись, вдруг дарит прекрасный и теплый кусочек лета; и Гая вдруг охватило трепетное предчувствие счастья. Все будет хорошо, нет — великолепно, и вдобавок легко и без ненужных затей. Он пешком прогуляется до Главного вокзала, сядет на рейс до Гамбурга, и весь день будет подставлять лицо свежему ветру. На закате он уже будет с Кати. Без малейшего волнения Гай представил беседы с сутенерами и полицией: обещания и угрозы, ложь и мольбы — он на все готов. Он вытащит Кати оттуда. Её только что освободили из тюрьмы, в полицай-комиссариате обязательно найдутся ее координаты!

— Господи, спасибо, — прошептал Гай огненному шару над горизонтом.

Он тщательно запер дверь, сбежал вниз по лестнице и, продолжая мурлыкать, почти вприпрыжку направился в сторону вокзала. Над городом плыл далекий серебристый перезвон церковного колокола. Воробьи в облетающей липе у подъезда встретили художника оглушительным чириканьем, и Гай тихо рассмеялся в ответ. Если бы Гай оглянулся, он заметил бы, как из припаркованного напротив его подъезда голубого BMW тенью выскользнул невысокий мужчина в шляпе и сером плаще и, сохраняя дистанцию, двинулся следом.

Но Гай не оглядывался назад. Он дотопал до банкомата на углу Регентштрассе и Баден-Вюртембергштрассе и, ловко орудуя кредиткой, наполнил свои карманы девятью хрустящими сотнями. В этот момент человечек в сером сделал первую попытку приблизиться к Гаю — он быстро подошел к нему со спины, но отпрянул, заметив на стене багровый глазок видеокамеры.

Город просыпался. По улице с шуршанием прокатывались редкие машины. Толстый носатый турок с золотой цепью на шее открывал магазинчик, гремя стальными жалюзи. Гай терпеливо дождался, пока тот откроется, купил шоколадный батончик и банку «Пепси», и, не сходя с места, одним глотком её опорожнил. Никакого вина, в жизни больше никакого вина, распевал он про себя, глотая сладкую, обжигающую горло воду. В задницу вино! Серый плащ вынужден был обогнать Гая. Он остановился у светофора, делая вид, что разглядывает лоток с газетами.

Носатый турок, видя, что Гай не уходит, живо раскладывал на прилавке товар: дешевые копроновые носки, футболки с фотографиями кинозвезд, мухобойки, календарики с голыми девушками, набор цветных карандашей, фарфоровая статуэтка, изображающая пуделя на охоте с надписью BEST IN SHOW, ситечко для заварочного чайника, старинные настольные часы… Среди этого барахла Гай вдруг заметил нечто особенное. Между рамкой для фотографий и брелком в форме сердца лежало бронзовое распятие.

До попадания в тюрьму Гай не был религиозен. В раннем детстве мама изредка водила его в католическую церковь и научила нескольким коротким молитвам. Начав бриться и пить крепкие напитки, юноша выбросил мамины наставления из головы, но порой, когда приходилось туго, его губы сами беззвучно шептали слова этих коротеньких молитв.

Тюрьма изменила Гая.

Он бережно взял тяжелое бронзовое распятие и поднес близко к глазам. Распятие было длиной в ладонь, потускневшее почти до черноты, явно старинное. Страдающее лицо Христа, его впалая грудь и сведенные вместе колени отливали красно-золотистым блеском, отполированные руками прежних владельцев.

Словно загипнотизированный, Гай извлек из кармана первую попавшуюся бумажку (сотню), уронил в кучу хлама на прилавке, и побрел прочь.

Турок радостно сверкнул золотыми зубами и спрятал деньги.

Когда Гай подошел к светофору, по дороге мимо него с шумом пронесся оранжевый ремонтный грузовик, и художник пришел в себя. Он вздрогнул и смущенно огляделся. Никто не смотрел на него. За исключением зевающего продавца журналов и невысокого мужчины в сером плаще, с интересом изучающего позавчерашний номер Deutsche Zeitung, рядом никого не было. Гай спрятал тяжелое распятие в карман и быстро пошел через дорогу к площади.

Мужчина в сером тут же потерял всякий интерес к журналам, и, не выходя из длинной утренней тени старинных домов, двинулся следом за Гаем.

А тот уже замер перед вечно взмывающей в небо, покрытой целым полком статуй громадой Кельнского собора. Это величественное здание — апофеоз готики, главный архитектурный проект Средневековья и Нового времени Европы — словно боевой трехпалубник из «Звездных войн» поднималось над городом, всасывалось в иные слои реальности; оно будто бы уходило в гиперпространственный скачок, оставляя Кельн и всю старушку Германию самих по себе. Вот ты, ковчег благости, прошептал Гай, любовно ощупывая взглядом знакомые с детства колючки, бастионы и арки. Тени двух остроконечных шпилей упали на брусчатку, заключили молодого художника в клешни. Как ты прекрасен, как ты прекрасен, как прекрасен, лепетал Гай, потно сжимая в кармане тяжелый бронзовый крест, и в ту секунду поклялся, что вернется на это место, и будет рисовать и рисовать Ковчег Благости, как Клод Моне раз за разом возвращался с мольбертом к Руанскому собору. А черно-зеленая двухсвечная ракета продолжала полет, странным образом оставаясь на месте, колеблясь в рассветном зареве, будто мираж; и вот уже статуи на стенах храма неуловимо задвигались, они поворачивали головы вниз, тихо обмениваясь мнениями о застывшем у их ног юноше. Святая Урсула с улыбкой протянула к Гаю изящную руку, словно благословляя на дальнюю дорогу. Гай с достоинством поклонился женщине и поцеловал свои пальцы, сложенные для крестного знамения. Сам Господь, измученный, но грозный на Его кресте, кивнул Гаю увенчанной тернием головой.