Записки озабоченного
Шрифт:
– Не преуменьшайте…
– То есть?
– В русской литературе есть место и Америке, и Европе, и Африке, и Австралии, и даже Антарктиде. Русская литература – это такой «бздынь», который вмещает и поглощает все, что ему под руку попадет – вчера Европа, сегодня Америка. Какая на фиг разница?
– Поставим вопрос по-другому. Есть ли место Ермаку в российской литературе?
– По-моему я уже ответил. К тому же это объективный процесс: смена одной дегенерации писателей другой…
– И, конечно же, вы относите свои произведения к литературе современной?
– Разумеется. Моя клитература вполне современна. От нее читатели получают то, что они хотят получать именно сейчас, сей момент – удовлетворение, «satisfaction», а порой и «orgazm»…
– Вам не стыдно за то, что вы пишете?
– Нет, это ведь все от души и на здоровье. От широкой русской души и на здоровье великого русского народа.
– И вы думаете, русский народ принимает это ваше творчество?
– Русский народ принимал и не такое… Русский человек – это такой «бздынь», ему по силам любое течение, любая конфигурация. Он может не знать отдельных слов, но, если надо, он поймет и без них. С божей помощью…
– А вы верите в бога?
– … душу-мать… Так же как большинство прочих моих сонародников, сверстников, сотрапезников и сангвиников вместе взятых…»
«Любите? Три гитары под луной
Не любите? Похмелье, полунудру и по стеклу
Любимый цвет? Сиреневый
Нелюбимый? Красный
Любимое блюдо? Краб по-сахалински
Любимое растение? Перекати-поле
Любимое животное? Дельфин
Любимые женщины? Ногато-мозговатые
Женаты? Когда как
Дружите? Все реже
Тусуетесь? Случается
Уважаете? Не исключено
Прощаете? Часто
Уходите? Обычно
Спите? Крепко, долго и настырно
Пишете? Еще бы
Ваше последнее желание? И вновь я б посетил…»
Издатель С.:
“Мы и встретились, и расстались с ним при довольно странных обстоятельствах. Той зимой я колесил по городам и весям Восточной и Западной Сибири в поисках новых самобытных авторов, способных продвинуть литературу и мой бизнес еще дальше. И хотя в целом молодыми писателями и поэтами земля сибирская не оскудела, качество их писанины было таким же, как и в столице.
Поэты по-прежнему блудили рифмоплетством, писатели все так же сладострастно стонали от описаний канувшего в прошлое режима. Практически в каждом городе, узнав о моем приезде, они подгоняли грузовики с рукописями, взахлеб декламировали стихи и прозу.
Графоманы обступали меня плотной толпою, напирали и, благо, у меня всегда при себе был подаренный батюшкой винчестер. Я стрелял вверх, калеча местных муз, толпа расступалась.
Совершенно одуревший от сотен прочитанных романов, поэм, эссе, вконец удрученный тщетностью своих поисков, я с огромным удовольствием откликнулся на приглашение местного мецената отдохнуть от трудов праведных денек-другой на его загородной заимке.
Все начиналось великолепно: охота, банька, но после тринадцатой меценат признался, что он сам тайный поэт и начал нашептывать мне на ухо:
– Сегодня так моя бушует кровь…
Я вышел в сени. До города по лесной дороге было не более пяти километров. Полная луна освещала путь. Прихваченный штоф грел душу. Я тронулся.
Шел быстро. Но вертлявый зимник как-то уж очень медленно приближал меня к городу и на очередном повороте я решил срезать, благо снег мне показался неглубоким. Однако ни через десять минут, ни через час обратно на дорогу я так и не вышел – за очередными елками была очередная поляна, за ней – очередные елки. Понял, что заблудился, и штоф мой пуст.
Мороз крепчал, а силы таяли. Я шатался, падал лицом в жесткий сибирский снег и бредил по уютной столичной тахте. Наконец, потеряв все силы, надежду и шапку, решил больше не подниматься. И вдруг какой-то черт выдрал меня из снега, больно ткнул головой во взявшуюся из ниоткуда дверь. Я постучал.
– И кто там припершись?…
– И я…
– Ну, заходи…
Как тепло было в этой русской избе. Как добр был хозяин, содравший с меня обессилевшего ставшее колом пальто. Какая красивая женщина поднесла мне чарку.
Они предложили мне щей и место на печи. Я с удовольствием согласился перекусить, но спать не намеревался. Мне захотелось поговорить с коренными представителями Сибири об их историческом пути, о культуре, традициях, об их видении современных тенденций в искусстве.
Мы обменялись визитными карточками. На хозяйской, изготовленной из высококачественной бересты, значилось: «Александр Ермак – на выздоровлении». «Вот и зацепка для разговора», – подумалось мне.
Однако за окном светлело, и мои гостеприимные хозяева, очевидно, не собирались праздно проводить время, пусть даже и с интеллигентным человеком. Крутобедрая сибирская барышня в джинсовом сарафане с бэджиком «Пульхерия» молча принялась растапливать печь, вырывая страницы из журнала «Попсополитен». Бородатый сибирский джентльмен также молча раскурил сигару, обул пимы на босу ногу. Затем, побродив по избе и поежившись, набросил на плечи френч от «Елдашкин», сел за письменный стол и ударил пальцами по клавишам какой-то странной печатной машинки.
Заинтригованный, я подошел к нему, заглянул из-за спины. Но как ни старался, ни слова из написанного разобрать не мог. Хозяин усмехнулся:
– Самый богатый на земле язык – древнесибирский санскрит…
– А просто по-русски нельзя?
– Это потом жена в охотку переводит…
Хозяйка застенчиво улыбнулась и, поправив кокошник, протянула мне пачку исписанных листов бумаги:
– Хоть я и закончила Гарвард, но, конечно, до профессионального переводчика мне далеко…
Я начал читать. Взахлеб. Я так увлекся, что не чувствовал что ем, что пью, от меня ускользал смысл того, что говорят мне хозяева. Я читал сидя, потом на ходу, потом снова сидя, совершенно не замечая происходящего вокруг.
Лишь дочитав последний лист, я поднял голову. И услышал:
– Конечная остановка – аэропорт…
Выскочив из автобуса, я рванул к кассам.
Засыпая в самолете, прижимая к груди рукопись, я с удовлетворением констатировал, что все же не зря мерз и пил в этой Восточной и даже в Западной Сибири. Это то, что я искал.
Ермак, безусловно, был золотой жилой. Его книжки расходились как горячие пирожки. И я на нем сколотил приличный капиталец. Одно было плохо – он знал, насколько он талантлив.