Чтение онлайн

— Нет, какова! — он не мог успокоиться. — Пантера подлая! Трясогузка! И я, имбецил, шел ей навстречу. Я, чмошник, ей находил оправдания! «Женщина ищет самозабвения». Ну и придурок! Стыд и позор. С таким капитулянтским характером запросто можно пойти по рукам.

Счеты с самим собой он сводил, пока не вошел в знакомый подъезд. Звонок он нажал с тяжелым сердцем.

— Входите, прекрасный собой вымогатель, — впервые вдова обратилась на «вы».

Гвидон смекнул, что его посещение Евдокии Вениаминовны уже получило свое развитие. «Одно к одному», — подумал он и выразительно закручинился.

— Милости просим, юный ябедник. Давно тебя, наглеца, тут не видели, — вернувшись к привычному местоимению, она, однако, ничуть не смягчилась.

Гвидон безнадежно махнул рукой, давая понять, что такой прием его нисколько не удивил.

Вдова сказала:

— Я полагала, что с той розовоперстой поры, когда ты выковырял изюм из ямочки на своем подбородке, ты относительно повзрослел и закалился. Я ошибалась.

Так как Гвидон упорно безмолвствовал, вдова продолжила монолог:

— Нажаловался на меня Евдокии? Из-за твоих постыдных соплей мне была устроена выволочка. Такие прискорбные обстоятельства! Замучили подшефного юношу, которого ей поручила мать его. Конечно, с ним хлопот выше крыши, однако же свой долг она выполнит. Меня ты славно изобразил: не то волчица, не то дрессировщица. Что за манера — канючить и склочничать? Уж подлинно женское воспитание.

— Рос без отца, — подтвердил Гвидон.

— Не зря они над тобой кудахтали. Вырастили какую-то слякоть. Тоже мне — ножной фетишист! Не хлюпать носом, не шлепать губами! — прикрикнула она на него. — Хныкать можешь у своей Евдокиюшки, тут слюни никому не сдались! Черт знает что они с тобой сделали, эти сердобольные бабы, во что они тебя превратили! Зануда, профессиональный жалобщик, сутяга, к тому же еще и плакса! Стоит погладить его против шерстки, сразу же распускает нюни и бросается к своей тете Дусе. Скорее уткнуться в ейные юбки! Одна защита — теткин подол.

— Можно поносить бедных женщин, — сдержанно ответил Гвидон, — за то, что они, денно и нощно отказывая себе во всем, растили несчастного ребенка, пока Коваленко был в бегах. Вполне в вашем духе. Но ваша хула не поколеблет моей благодарности. Они меня сделали тем, кто я есть…

— Сказала бы я тебе, кто ты есть, — остановила его вдова.

— Могу себе представить.

— Не можешь.

— Тем хуже. И я для вас — урод, и добрые женщины вас шокируют тем, что в груди у них билось сердце, а не постукивала кувалда.

— Началось, — вздохнула вдова.

— Кончилось, — произнес Гвидон.

Она усмехнулась и предложила:

— Давай мириться.

После чего поцеловала Гвидоновы губы.

— Исключительно из уважения к возрасту твоей настойчивой покровительницы.

— Не из любви же, — кивнул Гвидон.

Их поцелуй слегка затянулся. Гвидон вздохнул:

— Им посчастливилось.

— Всегда надо вовремя остановиться, — менторски сказала вдова.

— Вполне обывательский здравый смысл, — неодобрительно бросил Гвидон.

— Его-то я неизменно придерживаюсь, — сказала вдова. — И все-таки к делу: ты побывал уже у Тамары?

— Имел удовольствие.

— Не сомневаюсь. Так уж она тебя домогалась.

Гвидон рассказал о своем визите, естественно, исключив из рассказа необязательные подробности. В сущности, был важен итог: фонд потерял своего мецената.

— Я не ждала ничего другого, — холодно сказала вдова. — Возможно, какой-нибудь даун в штанах и клюнет по своей недоразвитости на эти изгибы и извивы. Но я всегда хорошо понимала, что предо мной саламандра с крестиком и элегической колоратурой. Гранд тоже быстро в ней разобрался. Ее выдавали десны и зубки. И эти гляделки фашистского цвета. Понять бы, как выпала эта фишка. Либо ее негоциант как-то сумел собрать информацию, либо ты где-то сам прокололся.

Гвидон согласился с такой возможностью.

— Я слишком неопытен и распахнут. Все верю в победу добра над злом.

— Ты — в ауте, — сказала вдова. — Использован по полной программе.

— Больше всего меня потрясло, — признался удрученный Гвидон, — что жертвенный мой поход к этой даме вас не заставил даже нахмуриться.

— Зато ты познал на собственном опыте, что всякие жертвы всегда бессмысленны. Еще одной такой жертвой больше. Спокойной ночи. Не падай духом. Прорвемся. Похоже, я завелась.

«Больше всего я слышал упреков за то, что всю жизнь работал без пауз, и стопка листов на моем столе не сохраняла своей белизны. Я много раз приносил извинения и с должным смирением отвечал, что мозг мой вовсе не просит отдыха, но требует постоянной загруженности. Что делать, если мы вместе трудимся в безостановочном режиме. Правда, такой режим предъявляет одно непременное условие: мозг должен быть в форме в любое время.

Не знаю, каково ваше мнение — постигла ли меня кара Господня или дарована его милость. Я склонен думать, что был любимчиком.

Люди бывалые утверждают, что поисковое поведение может нам дорого обойтись. Мечемся по кругу, как белки, в горькой мечте найти свое место, или, как принято говорить с некоторых пор, — свою нишу. Различие все-таки существует: место находится под надзором, ниша предполагает укрытие. Оба случая означают удачу, счастливый лотерейный билет. Явно или тайно от ближних поиск увенчался успехом.

Но неосвещенной осталась одна существенная деталь: найти себя — не итог, а начало. Поиск внутри всегда изнурительней и беспощадней, чем поиск снаружи. Любимое дело неублажимо так же, как любимая женщина — вычерпывает тебя до конца. Любовь — жестокое испытание. И за взаимность ты должен платить самую высокую цену. Особенно если речь о призвании.

Но я был счастлив под этим небом. Странник в дому своем, островитянин, вдоволь хлебнувший желчи и горечи, расставшийся со хмелем надежд сравнительно еще молодым, я был запредельно, анафемски счастлив. Ничто на этой суровой земле, на этой почве из глины и камня, с летейской водой под ее поверхностью, ничто не может дать столько радости, сколько напряжение мысли, то, что напыщенно называют интеллектуальным усилием.

Десятки раз я ощущал себя на грани безумия и катастрофы, я чувствовал, что еще немного — котел взорвется и свет потухнет. Но это отчаянье проходило и, возродившись, я снова видел полоску зеленого луча, его обоюдоострое лезвие. Наутро я был готов к привычной тяжкой работе канатоходца, к новой попытке раздвинуть занавес, чуток приподнять завесу над будущим.

Когда я почуял след грядущего в далеких, пройденных нами столетиях, я содрогнулся и на мгновение замер, как Лотова жена, оглянувшаяся на пепел Содома. Но — странное дело — я испытал не ужас, не трепет пред тем, что ждет нас, а безначальную и бесконечную, дотоле незнакомую нежность.

Я видел, как летит сквозь пучину крохотный доблестный светлячок, то вспыхивая, то угасая. Что из того, что его часы уже сочтены, что ему назначено ответить за то, что на нем совершили все те, для кого он существовал? У светлячка короткая жизнь.