Чтение онлайн

На протяжении всей истории цивилизации человек стремился к звездам, и вместе с тем его не покидало ощущение бренности, ничтожности, бессмысленности существования. Стремление к «быстрее, выше, дальше» изначально сопровождалось жутковатым предчувствием, что это плохо кончится. В ветхозаветной истории о строительстве Вавилонской башни Господь наказывает людей за их самонадеянное желание построить город и башню «высотою до небес» тем, что смешивает их языки, «так чтобы один не понимал речи другого». Людям пришлось отступиться, они рассеялись по Земле. Остались лишь руины — печальный памятник человеческой гордыне. Эта история стоит в одном ряду с другими, где рассказывается о тяжкой каре за проступки. Бог насылает потоп на грешное, отступившее от Него человечество; серой и огнем истребляет за беззакония Содом и Гоморру. Не только христианство трактует гибель цивилизаций от наводнений и пожаров как наказание за гордыню и неумеренность. В той или иной форме сказания о всемирном потопе существуют во всех мировых религиях. К этой праистории примыкают апокалиптические видения о последствиях изменения климата. Имитационная модель Межправительственной группы экспертов по изменению климата основывается на эмпирических данных и научно подтвержденных гипотезах о взаимодействии концентрации парниковых газов, изменения климата, уровня Мирового океана, погодных явлений и т. д. Относить подобные расчеты к разряду мифологии было бы легкомысленно. Но попытки объяснять изменение климата неумеренностью современной цивилизации — это не столько наука, сколько современная трактовка древних преданий о гибели человечества от огня и воды в наказание за греховную жизнь.

Слишком высоко захотел взлететь и Икар. Напомним эту поучительную историю из греческой мифологии: Дедал, снискавший славу блистательного изобретателя, инженера, строителя и художника, получил от критского царя Миноса задание построить лабиринт. Царь хотел заточить туда Минотавра — чудовище, получеловека-полубыка, плод мезальянса царицы с быком. Надо сказать, что Дедал стал автором изобретения, которое предшествовало появлению Минотавра на свет: именно он смастерил деревянную корову, куда забиралась Пасифая для утоления своей предосудительной страсти. Но этого мало. Дедал додумался до того, что выход из лабиринта сможет найти лишь тот, кто всю дорогу к чудовищу станет разматывать клубок нитей. При помощи этой уловки сын афинского царя Тезей сумел убить Минотавра и сбежать. В наказание Минос сослал вероломного изобретателя вместе с сыном на остров Крит. Побег по морю был невозможен. И хитроумцу пришло в голову перелететь птицей. Он сделал искусственные крылья, воском прикрепив перья к легкому остову. Прежде чем пуститься в путь, Дедал строго-настрого наказал сыну не подниматься слишком высоко и не опускаться слишком низко: нельзя было приближаться ни к солнцу, ни к морской воде. Но случилось то, что должно было случиться: опьяненный ощущением полета, Икар потерял голову и взлетел слишком высоко, к солнцу. Воск на крыльях растаял, перья осыпались, и легкомысленный Икар упал в море. Мораль этой истории очевидна: Икар пал жертвой своей гордыни. Приближаться к солнцу земным существам непозволительно: в античном мире оно считалось обителью богов. Однако неудача не погасила мечту о полете. Если бы самоуверенный Икар прислушался к советам отца, приключение завершилось бы благополучно. Из этого сказания напрашивается еще один вывод: подражая природе, человек при помощи техники может расширить свои возможности и перешагнуть поставленные ему природой границы. При условии, что не будет слишком самоуверен.

Амбивалентность дерзания и страха, прогресса и опасностей, которые подстерегают человека, позарившегося на обитель богов, прочитывается и в легенде о Прометее. Прометей (в переводе «предвидящий») одаривает людей божественными способностями: он передает им мудрость Афины, мастерство Гефеста, обучает их технике ремесел, чтобы они могли противостоять капризам природы. Но главное, возвращает людям огонь, отнятый у них Зевсом в наказание за обман богов. Месть владыки страшна. Зевс посылает к людям Пандору, «всеодаренную», дав ей ящик, в котором помещены всевозможные бедствия. Не послушавшись своего брата Прометея, Эпиметей принял дар богов. С тех пор уделом человечества стали страдания, лихорадка и ранняя смерть. И только надежда, последний дар, осталась в ящике, поскольку Пандора успела его закрыть. Несложно увидеть в этой легенде предупреждение о том, что с каждой новой технологией, с каждым новым открытием, с каждым новым вторжением в божественную сферу мир будет поражать новое бедствие. С каждым изобретением, с каждым новым шагом в деле покорения природы, как, например, овладение огнем, человечество постепенно отдаляется от естественного состояния. Оно научилось тому, что прежде умели только боги: летать со скоростью звука, общаться друг с другом, невзирая на расстояния, производить свет («Да будет свет»), разворачивать реки вспять, двигать горы, низводить на врагов громы и молнии [92] . Все эти завоевания имеют и оборотную сторону: они могут принести человеку страдания и страх. Прометей, которого молодой Маркс воспел как «благороднейшего святого и мученика философских святцев», олицетворяет непокорность богам. Он не подчиняется природно-божественному порядку вещей, а наделяет людей новыми способностями, благодаря которым они становятся субъектами собственной истории. За эту самонадеянность ему пришлось жестоко поплатиться: Зевс велел приковать Прометея к скале, где он томился без сна, еды и питья. Но этого мало, каждый день к нему прилетал орел и выклевывал печень, которая всякий раз отрастала снова, чтобы мука длилась бесконечно. Вечная жизнь, говорят древние, это вечные страдания. Но разве нас это пугает?

Каждая эпоха берет из бессмертной поэмы Гёте свое. Мы, имея перед внутренним взором ужасы в прошлом и возможные кошмары в будущем, трактуем «Фауста» как «беспримерную трагедию прогресса современного человека» [94] . Гёте и в самом деле с пугающей ясностью увидел теневые стороны капиталистического Модерна: спекуляции и финансовые кризисы, войны и гибель природы, алчность и насилие. Не обошел он и «велоциферическое» [95] проклятие гонки на последнем издыхании, действие химических любовных наркотиков, создание человека из пробирки. Далек от гармонии и внутренний мир, обладателя которого кидает от депрессии к мании величия. Не зная ни покоя, ни отдыха, Фауст штурмует все новые высоты, беззастенчиво стремясь к достижению своих целей. Дух его беспрестанно рвется вперед, и потому «от радостей земли он ежечасно срывается куда-то впопыхах». Если в первой части, где рассказана трагедия Гретхен, Фауст тоскует по высшему земному счастью в любви, то во второй части его томят совершенно другие влечения: «Мои желанья — власть, собственность, преобладанье». Он становится прототипом предпринимателя, талант которого состоит в умении направить усердие работников на достижение собственных целей.

И движет им не просто жажда наживы, а «мечта и воля создать собственное царство, воля победителя и радость творчества» — эти качества Йозеф Шумпетер в начале XX в. приписал своему современнику — предпринимателю [96] . Проект, который Фауст считает венцом своей жизни, это, по сути, притча о раннем этапе индустриализации. Гёте показывает, как меняется отношение к природе: море, вместо того чтобы поражать первозданной красотой, становится противником, которого нужно повергнуть к своим ногам. Созерцание перетекает в покорение природы. В вечном беге волн Фауст видит прежде всего пустую трату энергии:

Он нанимает множество работников, чтобы те построили дамбы, каналы и подготовили отвоеванную землю к заселению. Отвоеванное у моря должно служить людям. Потусторонний мир Фауста не интересует, он полагает, что благодаря своему земельному проекту обретет бессмертие.

Предвосхищая этот «высший миг», он восклицает:

Тем самым он проигрывает пари Мефистофелю и выносит себе смертный приговор. Лопаты, стук которых слышит пораженный слепотой Фауст, роют вовсе не канал, а его собственную могилу. И земля достанется не людям, а загадочным лемурам, «народу понурому из жил, и связок, и костей».

Швейцарский экономист Ханс Кристоф Бинсвангер, вооружившись своей эрудицией, интерпретировал великое творение Гёте как праформу капитализма. Фаусту нужна не слава, а «продолжение творения силами человека» [97] . Следовать за Гёте увлекательно и вместе с тем страшновато. Это тем более верно, когда речь идет о воздействии на природу уже не при помощи лопат и паровых машин, а посредством расщепления атома, раздвигая горизонты генетики и биотехнологий. Условия для свободного развития техники сложились благодаря тому, что основным средством расчетов становятся бумажные деньги, которые в отличие от золотых монет можно печатать в любом количестве. Это дало зеленый свет масштабным инвестициям, которые должны были окупиться будущим ростом. Эмиссия денег уподоблена в «Фаусте» своего рода черной магии: нечто бросовое (бумага) превращается в ценность (деньги) — и так будет длиться до тех пор, пока люди в это верят. Эксплуатация земных недр, финансируемая за счет кредитов, также видится продолжением средневековой алхимии другими средствами: из грязи должно получиться золото. Или, говоря словами Бинсвангера: «Речь идет о максимально возможном повышении денежной стоимости мира. В этом смысле весь мир — сплошная золотая жила». Все, что ни есть в природе, должно стать золотом, т. е. превратиться в деньги — мечта древних алхимиков. Деньги — магический медиум, дающий власть над людьми и миром.

Идея безграничного роста, по Бинсвангеру, вытекает из стремления «преодолеть время и бренность», на что способны лишь бессмертные боги. Подобное толкование не вполне оригинально. Во всех трудах по психологии стремление современного человека к «больше» и «дальше» объясняется желанием убежать от собственной конечности. Обессмертить себя в своих деяниях и творениях — пожалуй, самый сильный стимул, заветная мечта современного человека, будь то художника, политика или предпринимателя. Накопление имущества лишь низшая форма стремления остаться в памяти других после смерти. Куда выше слава первооткрывателя, ученого, государственного мужа, изобретателя, поэта или олимпийского чемпиона. Хотим ли мы, можем ли мы парализовать эту движущую силу ради самодостаточного созерцательного существования? Едва ли.

Метафора сделки с дьяволом, которая стала отправной точкой «Фауста», также сильно повлияла и на нашу трактовку индустриального Модерна. Это касается не только опасных технологий и беззастенчивого обогащения. Уже в безграничной жажде знаний, побуждающей все глубже проникать в тайны природы, таится что-то дьявольское. Ведь именно змей-искуситель подговорил Еву вкусить плод с древа познания, вследствие чего была утрачена невинность. Это был тот первородный грех, из-за которого нас изгнали из рая. С тех пор у человечества нет обратной дороги к изначальному единству с Богом и природой и наш удел лишь движение вперед к построению собственного мира. Древние мифы говорят, что «стремиться к познанию и эксплуатировать его опасно. Но они же учат, что человек хочет и должен познавать, и то, что он однажды познал, уже не забудется» [98] . Еще в начале неолитической революции, около 20 000 лет назад, человек не просто приспосабливался к природе, а формировал ее в соответствии со своими потребностями [99] . Видоизменяя мир, он тем самым создавал новый. Ключевой вопрос при этом, какая тенденция возобладает — деструктивная или конструктивная. Чем больше мы знаем о мире, чем точнее понимаем системные взаимодействия на Земле, тем больше у нас шансов на устойчивое управление планетой.

Интерпретация Гёте, предложенная Бинсвангером, подводит к пониманию амбивалентности Модерна со всеми его составляющими — наращиванием денежных средств, капиталистическим предпринимательством, наукой, техническим покорением мира, освобождением индивидуума от традиционных связей. Она открывает возможности для реального прогресса, творчества, великолепных открытий и существенного повышения жизненного уровня широких масс. Но за это «дальше» и «вперед» нужно платить. На материале «Фауста» Бинсвангер выделяет три зоны Модерна, связанные с потерями.