Чтение онлайн

Второе обвинение было не менее тяжелым. Францбеков не имел права вкладывать свои деньги в экспедицию. Правительство старалось пресечь источники обогащения воевод и утечку соболя из казны и поэтому включало во все воеводские наказы строгий запрет воеводам вкладывать свой капитал в промысловые предприятия и торговлю. Снабжение же Францбековым Хабарова, Попова и других землепроходцев личными средствами могло расцениваться как нарушение этого запрета и нелегальное участие воеводы в соболином промысле. Со слов торгового человека, имя которого по известным причинам названо не было, доносчик передал оброненную Францбековым у себя в доме фразу о том, что «даурская служба встала ему недешево — в 30 тысяч рублев». Это заявление могло повлечь естественный вопрос администрации Сибирского приказа об источниках получения Францбековым таких денег в Сибири и привести к серьезному и нежелательному для него правительственному расследованию — «государеву сыску».

Донос Стеншина попал в Сибирский приказ 18 февраля 1652 г. Его привез и подал туда кто-то из верных Стеншину людей, поскольку сам дьяк выехал из Якутска в Москву позже. Первая же отписка Францбекова об отправке им Хабарова на Амур и финансировании экспедиции на частные средства была получена в Москве 20 апреля 1650 г. Менее чем через год, 24 декабря 1651 г., в Москву пришла вторая отписка Францбекова о занятии Хабаровым 5 Лавкаевых городков и о посылке весной 1650 г. в Даурию из Якутска подкрепления. 25 января 1652 г. Дружиной Поповым, командированным в Сибирский приказ, была подана отписка о зимнем пребывании Хабарова в Албазине с приложением расспросных речей даурцев и ясака, собранного на Амуре в 1649–1650 гг.

Во всех трех отписках Францбеков изображал деятельность Хабарова с самой лучшей стороны. Донос Стеншина опередил только четвертую отписку из Якутска и уже не мог поколебать мнения администрации Сибирского приказа о большом политическом значении экспедиции.

Поэтому руководитель Сибирского приказа А. Н. Трубецкой не придал большого значения обвинениям против Хабарова. Трубецкого мало интересовал вопрос, называл ли Францбеков Хабарова уменьшительно-уничижительно «Ярофейка» или уважительно «Ерофеем Павловичем». Не увидел Трубецкой криминала и в данном Хабарову дипломатическом поручении, тем более что осторожный Францбеков в отписке в Сибирский приказ для пущей важности и своей очистки целиком и без ошибок процитировал «государевы титла», с которыми был ознакомлен Хабаров. Что же касается до переманивания Хабаровым чьих-то покрученников, то это был настолько малозначимый для боярина Трубецкого факт, что он не обратил на него никакого внимания.

Извет на Францбекова руководство Сибирского приказа игнорировать не могло. Было очевидным, что Францбеков нарушил воеводский наказ. Он вкладывал свои средства в пушной промысел с целью обогащения за счет Даурии. Подлили масла в огонь и челобитные в Сибирский приказ богатых торговых людей о конфискации и принудительной покупке у них в Якутске по сниженным ценам хлеба воеводой Францбековым, снабжавшим им своих покрученников.

Администрация Сибирского приказа доложила в Боярской думе о присоединении Амура к России и добилась именного указа царя о награждении Хабарова и его войска, деятельностью которых этот акт был осуществлен. Кроме того, А. Н. Трубецкой убедил правительство в необходимости послать в Даурию в 1653 г. в помощь Хабарову 3-тысячное войско во главе с окольничим и воеводой кн. Иваном Ивановичем Лобановым-Ростовским. Набор служилых людей планировалось произвести в Москве, городах Поморья и Сибири. По подсчетам Сибирского приказа, для переброски войска через Западную Сибирь в Восточную требовалось не менее 140 речных судов — дощаников. Их строительство поручалось поморским и верхотурским плотникам, «которые наперед сего для воеводских и для хлебных отпусков суды делали». Раскладка была такой: плотники из Поморья строили 80, а из Верхотурья — 60 дощаников. Повинностью готовить строевой лес облагались крестьяне трех западносибирских уездов: Верхо-турского, Туринского и Тюменского. Обеспечить хлебными запасами даурских ратников должны были крестьяне Поморья и Верхотурья.

Напоминания о подготовке к весне 1653 г. дощаников и хлеба неоднократно посылались в 1652 и 1653 гг. тобольскому и верхотурскому воеводам, которые несли ответственность за это дело. А сама переписка Москвы с Сибирью о посылке войска Лобанова-Ростовского в Даурию заняла не один столбец тогдашнего делопроизводства.

Но пока замысел послать на Амур большое войско был еще на бумаге, Сибирский приказ направил туда московского дворянина Дмитрия Ивановича Зиновьева, которому поручалось досконально ознакомиться с делами на месте и отдать нужные распоряжения к приходу основных ратных сил.

По поводу Францбекова Сибирский приказ в феврале 1652 г. вынес частное определение: организовать розыск о его злоупотреблениях и послать в Якутск в качестве государственного сыщика стольника Ивана Павловича Акинфова, который в то время уже нес службу в Сибири. По окончании розыска Акинфов должен был заступить вместо Францбекова на воеводство и исполнять эту должность до своей замены новым воеводой.

В 1652 г. Акинфов прибыл в Якутск. Его назначение сыщиком было не случайно. За Акинфовым закрепилась слава очень честного и добросовестного человека, неспособного идти на компромисс со своей совестью. Известно, что после якутского воеводства Акинфову предложили заменить в Енисейске воеводу Афанасия Пашкова. Принимая дела, Акинфов обнаружил массу вопиющих злоупотреблений, допущенных? своим предшественником. Например, Пашков незаконно присвоил 1000 руб. казенных денег, полученных в Иркутске от продажи кваса. Акинфов предложил Пашкову сдать эти деньги в казну. Тот его попросту не понял и, в свою очередь, порекомендовал новому воеводе впредь поступать аналогичным образом. Мало того, Пашков предлагал Акинфову крупные взятки мехами и деньгами при условии, если тот закроет глаза на жалобы населения, а пущих жалобщиков бросит в тюрьму. Возмущенный Акинфов наотрез отказался это сделать, заявив во всеуслышание: «Так плутать не хочу!» В ответ Пашков бранил Акинфова «матерно» и осадил его в доме, используя верных себе служилых людей.

Действиям и выводам таких верных служак, как Иван Акинфов, Сибирский приказ доверял и использовал их для разбора каверзных дел.

По прибытии на воеводство в Якутск Акинфов нашел денежную казну города пустой и отписал в Москву, что «в Якутске денег нисколько не заехал». Зато при обыске, сделанном в доме Францбекова, сыщик и его помощники обнаружили массу кабальных записей (в том числе только на Хабарова на 7000 руб.), большие суммы денег, а также значительное число соболей, происхождение которых Францбеков вразумительно объяснить не мог. Стоимость имущества, денег и кабальных записей, изъятых сыщиком у Францбекова, составила в сумме 12742 руб. 65 коп. После челобитной Францбекова в Сибирский приказ по царскому указу ему вернули часть мехов на сумму 2000 руб. Остальные меха и меховые шубы не мешкая отправили в Москву. Конфискованные у Францбекова деньги и кабальные записи были переданы в якутскую казну на жалованье служилым людям и городские расходы.

Следует отдать должное новому воеводе; Он не остался безучастным к экспедиции Хабарова, пытался разобраться в обстановке на Амуре, проявил живой интерес к перспективам освоения русскими этой реки и ее притоков — Уссури и Аргуни. Он внимательно беседовал с каждым, кто приходил с Амура.

Доказательством этого интереса явились записи расспросных речей служилых и охочих амурских казаков, тунгусской женщины Даманзи и других очевидцев похода Ерофея Хабарова и его товарищей, беседовавших с Акинфовым в Якутской приказной избе.

Из этих рассказов, а также отписок, приходивших из Даурии, Акинфов убедился, что к 1652 г. благодаря экспедиции Хабарова русские знали Амур не меньше, чем Волгу. Они исходили Олекму и Амур на судах под парусом, на веслах и «бечевником» (берегом) и были великолепно осведомлены о характере этих рек, их фарватере и расстоянии между населенными пунктами. Теперь из Якутска до Тугирского волока уже никто бы не пошел в больших судах, так как всем было известно, что порожистая Олекма была преодолима только в малых плоскодонных дощаниках, вмещающих не более 30 человек. Благодаря знанию каждой извилины Олекмы и Тугиря до Амура удавалось добираться за короткий срок — всего в одну навигацию, сохраняя в целости и сохранности все суда и грузы. Путь от Якутска до Олекмы занимал не более 8 дней, расстояние от устья Олекмы до начала Тугирского волока преодолевали за 35–38 дней. Перед волоком суда разгружали и оставляли под прикрытием Тугирского острожка, чтобы использовать их на обратном пути с Амура. Через волок с поклажей шли до устья Урки 8 дней. Придя на Амур, в устье Урки делали большие дощаники, поднимающие не менее 40–50 человек. Отсюда до Албазина плыли по течению не более одних суток, от Албазина до Гайгударова городка — трое суток, из Гайгударова до Банбулаева городка — одни сутки, из Банбулаева городка к устью Зеи и Кокурееву улусу — двое суток. Путь с устья Зеи до Толгина городка занимал сутки, от Толгина городка «до камени» ходили четверо суток. Большие дощаники проходили и по Сунгари. Путь от устья Сунгари до на-ток, где стоял Ачанский острог, преодолевали за четверо суток. От Ачанского острожка вверх по Амуру до устья Сунгари поднимались на веслах, а от Сунгари «до Камени» — бечевником. В «Богдойскую землю» из устья Зеи от улуса Кокуреева попадали «недель в шесть».

Дотошный Акинфов не только расспрашивал о Даурии, но и сам посылал туда «для подлинных вестей» своих людей. Одному из них, Никите Прокофьеву, он приказал поехать на Амур к Хабарову, уточнить еще раз, сколько времени займет путь «от урочища до урочища, от места до места», выяснить, «много ль городов в Даурии, на каких местах и реках стоят», начертить «справ-чиво и подлинно» этим городам и рекам чертеж и снова расспросить об узорочных товарах, серебре и золоте. Если их в Даурской земле нет, то «в каких они землях родятся и откуда их привозят». Никита Прокофьев должен был взять у Хабарова 3 человек, хорошо знавших Амур, а также весь ясачный сбор, и с ними вернуться в Якутск.

Поскольку Акинфов уже знал о назначении в Даурию Зиновьева, он не считал возможным для себя вторгаться в чужую епархию и не посылал со своими людьми каких-либо конкретных распоряжений Хабарову. Но навстречу Зиновьеву он отправил людей, хорошо знавших Олекминский путь на Амур, с рекомендацией следовать из Илимска сразу в Олекму, не заходя в Якутск.

Зиновьев ехал на Амур, облеченный, как пишет В. А. Александров, фактически воеводскими полномочиями. Из Москвы с ним шло 150 московских стрельцов, дополнительно к которым он должен был набрать столько же в городах Тобольского разряда. В Сибирском приказе считали, что западносибирские города уже имели достаточный служилый контингент для командирования своих людей в качестве годовалыциков на вновь осваиваемые территории. Из Верхотурья с Зиновьевым пошло 10, из Турин-ска — 10, Сургута — 40, Тюмени — 20, Тобольска — 70 служилых людей56. Все они получили хлебное жалованье на 1652, а денежное — на 1652 и 1653 гг. По истечении этого срока годоваль-щики имели право вернуться с Амура в свои города. На территории Восточной Сибири из Верхоленского и Балаганского острожков к Зиновьеву присоединилось 30 охочих казаков. Таким образом, его отряд составил 330 человек. С этими людьми, добравшись Олекминским путем на Амур, Зиновьев спустился к устью Зеи, где 25 августа 1653 г. в районе улуса Кокориев (Кокурея) встретился с Хабаровым.