Жаворонки поют над полем
Шрифт:
18 глава Человек, который живет в лифте
Пришла весна. Не кровавая арабская весна, которая пришла и унесла с собой 110 тысяч человеческих жизней, а пришла зеленая мирная простая узбекская весна. Вместе с миролюбивой весной пришло странное письмо Поэту Подсудимову от человека по имени Санаторий Самоваровуч, который живет в городе Яккатут. Он, оказывается, обитает в лифте. Поэт Подсудимов с большим интересом принялся читать письмо Санатория Самоваровуча. Содержание его было примерно таким:
Ассаламу алейкум, коллега по несчастью!
Я, Санаторий Самоваровуч, долгие годы жил и живу в лифте, который принадлежит одному из многоэтажных домов города Яккатут. Вы не удивляйтесь, господин Поэт Подсудимов. Я узнал о Вас из случайных разговоров жителей, которые ездят в лифте. Один из них, не подозревая о том, что я тайно слушаю его слова, сказал, что знает одного поэта по имени Поэт Подсудимов который живет в дупле тутового дерева на краю хлопковых полей колхоза Яккатут, словно соловей-разбойник в деревянной клетке и пишет хокку. И у меня в глубине души появилось желание познакомиться с Вами и обменяться опытом. Дело в том, что я тоже, несмотря на трудности, активно занимаюсь творчеством, пишу, в отличие от Вас, не хокку, а рубаи как великий Омар Хайям. Я прекрасно понимаю, что поэту нужно иногда попутешествовать по городам, исколесить мир в поисках тишины и покоя в степях, в горах, на побережьях морей и океанов, где сияет луна, мерцают звезды и спящие чайки безмятежно качаются на волнах, которые нежно соприкасаются с луной. Такие пейзажи вдохновляют великих поэтов. Но на какие шиши прикажете ехать в путешествие, ежели на протяжении своей жизни я за свои рубаи ни копейки не получал в качестве гонорара. У меня не было никакой возможности опубликовать свои книги в издательствах страны, где сидят люди далекие от литературы на миллионы световых веков, которые требуют деньги от бедных поэтов и писателей вроде меня за издание книг? Генеральный директор издательства говорит, творчество — это искусство, а искусство — это такая вещь, которое требует жертвы! Оно бесценно! Самое главное, поэты и писатели, которые пишут хокку и рубаи войдут в историю. Но этот дурак не понимает простой вещи: поэты и писатели войдут в историю, и, наоборот, история останется в их творчестве во веки веков. Короче говоря, живу я в этом лифте незаметно для жителей, которые каждый день видят меня и думают, что я живу в одной из квартир этого многоэтажного дома. Домком тоже не в курсе дела, так как в нашем лифте нет системы камеронаблюдения. Я иногда покидаю эту кабину, только чтобы сходить в туалет или купить в магазине еду с питьем, а также во время ремонта, когда лифт сломается. Каждый день ездить вверх-вниз в этой коробке, конечно, не очень веселое занятие, но тут можно жить и писать мудрые рубаи про вино и саке, про мимолетность жизни, про одиночество среди обезумевшей толпы. Недавно мой сын, который тоже живет с нами в лифте, молча и незаметно украл портмоне у одного бедного жителя, который тоже ездит в лифте каждый день на работу и обратно домой. Бедный человек сразу после того, как мой сын украл у него портмоне, вернулся в лифт в надежде найти свой потерянный кошелёк, искал повсюду, спрашивал у нас, мол, не видели ли мы случайно его кошелька. Нам жалко стало этого чека, и в полночь, когда лифт освободился, я упрекнул сына, сказав ему беззвучно, одним только взглядом, что нехорошо красть чужие вещи, и что нужно жить честно и достойно. Сын тоже взглядом сказал мне, отец, я делаю добро в отличие от некоторых моих коллег, которые сидят в креслах руководителей и правят страной. Они каждый день вагонами воруют золото и деньги налогоплательщиков, которые принадлежать народу. Эвон сколько коррупционеров получают взятки в размерах с полбюджета страны и ежедневно переправляют их в зарубежные банки. Я взглядом говорю сынок, грю, в этом мире в конце жизни человеку, кем бы он ни был, за все придется отвечать. Это закон природы, и никто не может этого избежать. Он обязательно получит по заслугам перед тем уйти в мир иной. Ежели умрет он безнаказанно, то за его преступление заплатят его дети, внуки и прочие близкие. Те подонки, которые с хитростью обворовали свой народ или насильно отобрали имущество у других крупных честных бизнесменов, прикрываясь при этом лжеконституцией, которая служит не народу, а им самим, то они на том свете будут вечно гореть в аду, это точно. Ты, сынок, не будь таким, как они. Эти мерзкие твари являются самими несчастными людьми на планете, хотя они считают себя счастливыми. Так что, грю взглядом, сынок, чтобы ты завтра же незаметно положил украденный кошелек обратно в карман того бедного человека. Мой сын на следующее утро так и сделал. Как этот бедный человек который потерял свой кошелек радовался в лифте, каждый день рассказывая людям о том, каким странным образом его кошелек потерялся и оказался снова на месте, то есть в его кармане в полной сохранности. Вот таким образом я воспитываю своих детей. Живем мы, стоя с утра до вечера на ногах обитаем в этом лифте честно. Это наш любимый образ жизни, а лифт — это наш родной дом, за который мы не платим ни копейки государству. Ни за электричество, ни за отепление, ни за коммунальные услуги, ни за то, что мы катаемся с утра до вечера вверх и вниз. В лифте всегда тепло и светло. Особенно зимой. Ездя в этом агрегате, не соскучишься. Иногда отведешь глаза от стыда, когда в лифт входят полуголые ослепительно красивые девушки и женщины с упругими грудями и с толстыми задницами, и задыхаешься от их духов, словно в бункере без вентиляционных труб. Тут есть еще одно неудобство. В этом агрегате ни в коем случае нельзя сесть на пол, когда устанешь. Если присядешь, то сразу попадешь под подозрение, и жители могут узнать, что ты не простой попутчик в этом ящике, и могут выдать тебя со всеми потрохами представителям правоохранительных органов как подозрительного типа или как пьяницу или наркомана или же террориста, который намерен взорвать дом. Поэтому, чтобы не вызывать лишнее подозрение, я хожу в малиновом пиджаке и в розовом галстуке, бритый как огурчик, словно представитель интеллигенции с кожаным дипломатом в руках. В этом лифте до полуночи, иногда до утра, шляется молодежь парами и демонстративно целуются взасос. Иногда взрослые тоже. Они умудряются совершить половой контакт, оставляют отвратительные резиновые изделия, не убирая за собой. В такие моменты нам становится трудно, то есть мы не можем спокойно лежать и спать на полу лифта, когда он освободится к полуночи или после. Хорошо, что есть уборщица, которая убирает всю нечисть и обеспечивает порядок в лифте. Может быть, такой образ существования Вам покажется как жизнь паразитов, но это совсем не так. Да, мы не работаем и не получаем зарплату. Вы поэт, интеллигентный, мудрый чек, ну, посудите сами, а зачем нам работать в этой ничтожно короткой и временной жизни, которая проходит мгновенно, словно сгоревшая звезда в ночном небе, когда вокруг нас ходят люди работяги, то есть Богом подаренные наши слуги, которые создают для нас все условия жизни. Раньше жили я и моя жена со своими детьми, (я не могу сейчас назвать их имена ради безопасности нашей семьи), потом присоединилась к нам и моя теша. Она тоже отлично знала правила существования в лифте и четко соблюдала внутренние законы нашей семьи. Однажды случилось беда. Она скоропостижно умерла в девяностодевятилетнем возрасте. Мы даже не заметили, когда она умерла, и душа её вознеслась на небеса. Потому что она умерла стоя. О, как мы плакали тогда безмолвно, стараясь не показывать свои горькие слезы жителям нашего дома, которые ездят в лифте. Теща ушла от нас, молча и незаметно, даже не попрощавшись. Она была очень хорошей старухой, особенно когда она спала, стоя, прислонясь к стене лифта. Мы хотели похоронить её ночью, но потом решили её кремировать кустарным способом, согласно её письменному завещанию. Она не хотела лишних затрат на могилу, на услуги могильщика и всякую возню, связанную с её похоронами. В сумерках мы отвезли её тело на тачке на мусорную свалку и аккуратно кремировали, чтобы не заметили жители нашей многоэтажки и, я, стоя на коленях у её погребального костра, попросил прощения за то, что всегда притеснял бедняжку при жизни. На следующий день с утра в лифт, где мы живем, и где умерла моя бедная теща стоя, начали приходить наши родственники, чтобы выразить своё соболезнование, тоже молча и тайно чтобы не вызвать среди жителей многоэтажки лишнее подозрение. Они выражали свои соболезнования не с помощью слов, а взглядом. Муллы читали молитвы за упокой души моей тещи, тоже шепотом, иногда беззвучно, и амин делали тоже взглядом, то есть глазами.
Вчера как-то едем в лифте, ну в смысле, живем обычной будничной жизнью, и, жена моя говорит мне взглядом, мол, мы тоже день за днем стареем, и я не хочу умереть как моя мама, стоя в этом проклятой железной мышеловке. Я, грит, намерена умереть как нормальные люди в горизонтальном положении. Мне надоело жить вертикально. Хочу работать на полях с кетменем в руках на весенних просторах, запевая веселые песни на вес голос. Мы немедленно должны уйти из этого дурацкого агрегата куда-нибудь подальше, например, в сторону яккатутских хлопковых полей, на краю которых живет в старом дупле тутового дерева Поэт Подсудимов, где по утрам поднимается солнце, в клеверном поле поют жаворонки, где в прохладные вечера и на рассвете поют перепелки, издавая звуки типа «Вы-вык! Вы-вык! Бит-былдык! Бит-былдык!». Жена моя не понимает, как счастливо мы живем. Ну, что поделаешь, женщина есть женщина. Беда в том, что я не могу жить без неё. То есть, несмотря на веселую счастливую жизнь, я вынужден уехать вместе со своей женой. Дорогой коллега, может, Вы поможете нам найти какое-нибудь бесплатное дупло, чтобы мы могли переехать туда и жить безмятежной счастливой жизнью.
С уважением,
Прочитав письмо Санатория Самоваровича, Поэт Подсудимов обомлел от удивления.
— Это, наверно, какая — то шутка злого человека — подумал он и выбросил письмо.
19 глава В поисках возлюбленной
Стоматолог Хурджунбай совсем замучил клиента, сверля ему зуб с помощью бор — машины, кончик который жужжал словно пчела, вращаясь как пропеллер самолета, а бедный клиент орал во всю глотку, когда из его зуба потянулась струя белого дыма. Несмотря на дикие вопли клиента, Хурджунбай работал спокойно, словно геолог который бурит скважины в поисках нефтяных месторождений в степях. Работал как гастарбайтер с отбойным молотком в руках, который приехал в Россию из Средней Азии за заработком. Он лечил зубы клиента и пел какую-то жуткую песню, время от времени останавливаясь и глядя в рот клиенту как в колодец.
А в это время Сарвигульнаргис мыла полы, орудуя шваброй и двигаясь, словно нападающая сборной женской хоккейной команды «Андижанка». Она так же, как и стоматолог Хурджунбай, работала и пела свои любимые песни, которые очень любил слушать главный герой нашего романа Поэт Подсудимов, который приехал в город, чтобы увидеться с ней. Поэт Подсудимов стоял в коридоре, словно околдованный песней прекрасной певицы, которую безумно любил. Там на топчанах, сидели клиенты, у которых болели зубы. Закончив песню «Отмагай тонг», Сарвигуль Снаргис стала выжимать грязную тряпку в старом помятом ведре.
— Нус, саламалейкум, госпожа Сарвигульнаргиз-ханум! Вы думали, я Вас не найду? Да? И уехали, понимаете ли, не оставив хотя бы записочку со своим адресом, написав его палочкой на первом снегу.
Утром я вышел из дупла и ахнул, увидев снег, который покрыл хлопковые поля белым пушистым одеялом. Белое безмолвия царило вокруг. Как захотелось тогда крикнуть во вес голос что-нибудь, вроде «Эхе-хе-хе-хе — хе-ее-еее-еей, Сарвигульнарги-ии-ии-ис! Проснитееее-ее-еесь! Грешно спать в такое утро-оо-ооо!» Но я не стал кричать, подумав о Вашей репутации. Потом я решил, дай, думаю, пойду и порадую Сарвигульнаргис-ханум, поздравив её с первым снегом. С этими мыслями я пошел в сторону полевого стана, попутно продолжая думать о том, что Вы в это время спите сладким сном, видя меня во сне. Подошел ближе к полевому стану и вижу, там, на снегу, нет ни единого человеческого следа. Ну, думаю, ёлки-палки, неужели горожане до сих пор спят, так и не зная о том, что выпал первый снег? Ну, сейчас будет им сюрприз! С такими радостными мыслями я подошел к окну, заглянул вовнутрь помещения, смотрю — а там никого нет. Увидев этот мрачный пейзаж, у меня екнуло сердце, и снег почернел перед моими глазами.
Потом внезапно я заболел. Лежу как-то на снегу, хвораю и думаю, ну, конец. Теперь нет смысла возвращаться в дупло тутового дерева, в котором я живу и пишу хокку об одиноком голосе далекой кукушки. Куда мне теперь без Сарвигульнаргиз ханум? Теперь мне все равно — думал я тогда. Не помню, сколько времени я там пролежал в холодном снегу, но я начал медленно замерзать. Мне казалось, что я лежу один среди бескрайней тундры, словно одинокий путешественник, который потерял свою собачью упряжку, и вокруг никого нет. Тут мне послышался мамин голос, и я начал улыбаться, думая, что это, наверно, идет сама старуха смерти с косой в костлявых руках, только в облике моей мамы, которая живет в доме престарелых. Но оказалось не так. Оказывается, женщина, которая окликнула меня, действительно была моей мамой, и она спасла меня от явной смерти. Она, оказывается, приволокла меня к краю заснеженного хлопкового поля и развела костер. Потом, согрев меня у костра, привела, меня в чувство, накормила и напоила горячим чаем. После этих процедур мы с мамой долго беседовали у костра, вспоминали о моем детстве и всё такое. Короче говоря, я чудом спасся. Но на следующий день температура у меня резко поднялась, и я начал страшно кашлять. Лежу в дупле тутового дерева, закопавшись в клеверное сено, и лихорадочно дрожу-брожу. Бедняжка мама решила вызвать скорую помощь. Она надела свои самодельные лыжи и пошла в сторону села, через заснеженное колхозное поле, словно биатлонистка на зимней олимпиаде, которая прошла в Ванкувере. Я лежу, стонаю, у меня галлюцинация, мне мерещится, что Вы поете арию из оперы «Аве Мария», температура у меня высокая, я думаю, дай Бог, чтобы не загорелось клеверное сено от моей жары и не возник пожар в дупле тутового дерева. Ну, прикиньте сами, как же я мог локализовать пожар в дупле, ежели сам горел в адском пламени. Там, сами понимаете, нет поблизости не то, что там пожарной команды, но и ни одного соседа, который мог бы прийти на помощь, гремя ведрами с водой, услышав мой вопль о помощи. Наоборот, мои завистливые соседи, вместо того, чтобы погасить пламя, плеснули бы в огонь бензина или керосина. Слава Богу, через часов десять пришли пешком работники скорой помощи, объяснив своё опоздание нехваткой бензина на машину скорой помощи. Они тщательно обследовали меня, поставили диагноз «острая двустороняя пневмания» назначили лекарства, сделали несколько уколов, и так я там случайно познакомился с ними. Дежурного врача звали Сатим Пати, если, конечно, память мне не изменяет. А медсестру звали Фортуной кажется, Чемоданоносецей. Я кашляю, значит, стонаю непрестанно, думая о Вас. Потом спросил у госпожы Фортуны Чемоданоносецы, мол, не знаете ли Вы, случайно, красивую ничегосебехонкую женщину с божественным звонким голосом по имени Сарвигульнаргис, которая работает главной уборщицей в стоматологической поликлинике. И вдруг — на тебе. Она, ну, энто, медсестра по имени Фортуна Чемоданоносица, говорит, что Сарвигульнаргис, то есть Вы, — её близкая подруга. Я грю, дык чего Вы стоите тогда и рисуетесь тут, дайте мне, пожалуйста, адрес моей возлюбленной певицы, сенёриты Сарвигульнаргис-ханум. Фортуна Чамоданоносица оказалась хорошей женщиной и быстро написала Ваш адрес вот на этом листочке бумаги, и мне удалось разыскать Вас. Теперь я хочу, чтобы Вы не прогнали меня, ударом шваброй по голове или, шмякнув меня по лицу грязной мокрой тряпкой, и вот… — сказал Поэт Подсудимов. Глядя на него, Сарвигульнаргис застыла от удивления с тряпкой в руках. Потом пришла в себя, и первым делом спешно прикрыла подолом халата своё оголенное, гладкое как атлас, белоснежное бедро, на которое страстно глядел Поэт Подсудимов, как голодный человек, который глядит на вкусный гамбургер. Она вся покраснела.
— А-аа, Вы снова явились, юморист яккатутский? Небось, пришли в наш город с гастролями, чтобы тут тоже устроить какой-нибудь бесплатный юмористический вечер в надежде рассмешить публику? А у нас клиенты, у которых зубы болят, и им сейчас не до смеха. Ну, добро пожаловать, господин юморист. Как Вы там, всё пишете смешные трёхстишия в своем дупле тутового дерева на краю хлопкового поля? А что касается моего ухода не попрощавшись с Вами и не оставив записочку на снегу, где я должна была палочкой написать мой адресочек, то простите. Во-первых, я не очень хорошо знаю Вас, во-вторых, у меня трое детей, тройняшки, ну, ровесники. Они учатся в шестом классе, но выглядят как ученики десятого класса. Боюсь, что мы не поместимся в дупло Вашего дерева — сказала Сарвигульнаргись.
— Нет! Не говорите так, Сарвигульнаргис ханум! Поместимся! Еще как поместимся! Я, между прочим, потомственный плотник, и с помощью стамески и молотка могу расширить дупло дерева до нашей свадьбы. Главное, чтобы у человека в душе было просторно. Вот тогда не то, что там пять человек, даже двадцать человек может поместиться в узком дупле и жить в толерантности. Я еще раз прошу Вас, не выгоняйте меня, Сарвигульнаргис ханум, умоляю Вас, не отвергайте мою любовь, ради всего святого! Я Вас люблю больше жизни, Сарвигульнаргис! Без Вас я пропаду! Поверьте бедному поэту, который живет в дупле тутового дерева, на краю хлопкового поля! Я сегодня пришел просить Вашей руки и сердце, понимаете?! — сказал Поэт Подсудимов с искажённым от горечи лицом и, резко сняв с себя шапку-ушанку, стал вытирать глаза, полные горьких слез. Клиенты, которые сидели на топчанах, засмеялись, искривляя свои опухшие от зубной боли лица. Сарвигульнаргис не знала, что делать. Ей стало жалко Поэта Подсудимова, и она смотрела на него с сочувствием. Потом, выпрямив спину, начала говорить мягким скорбным голосом:
— Ну, будет, будет, что Вы, господин Поэт Подсудимов, ну, перестаньте сейчас же плакать. Вы, прямо, как маленький, ей богу. Не плачьте. Возьмите себе в руки, Вы же поэт. Поэт не должен плакать, даже когда его вешают публично под грохот барабанов сурнаев и карнаев. Поэт должен идти по жизни гордо, с высоко поднятой головой и гремя чугунными цепями на ногах, подниматься самостоятельно на высокую сцену, где палачи должны привести в исполнение суровый приговор падишаха-диктатора! Потом, когда палачи начнут надевать ему на голову белый мешок от муки первого сорта Саратовского производства. он должен крикнуть что-нибудь вроде: «Да здравствует свобода! Долой диктатура!» — сказала Сарвигульнаргис, махая половой тряпкой.
— Да-ас, Вы правы, госпожа Сарвигульнаргис-ханум — согласился Поэт Подсудимов перестав плакать.
Он быстро вытер слезы и надел шапку-ушанку… Услышав их странный разговор, клиенты стали хихикать, забыв на время о зубной боли. Но они сразу утихли и замерли в ужасе, когда из кабинета стоматолога Хурджунбая донёсся страшный вопль клиента.
— Ничего себе, там кто-то кричит о помощи! Нужно выручать беднягу! — сказал Поэт Подсудимов и побежал в кабинет стоматолога Хурджунбая.
Но его вовремя удержала Сарвигульнаргис.
Тут из кабинета вышел стоматолог Хурджунбай с плоскогубцами в руках, в красном халате, весь в крови, и спросил:
— Что за шум здесь?! Почему Вы шумите, гражданин клиент?! Вы можете потише разговаривать или нет?! Чего Вы кричите, как рыбак, который живет на побережье Аральского моря, где в штормовых ветрах десятиметровые изумрудно-зеленые волны бьются о вековые береговые гранитные скалы и где стая прожорливых чаек оглушает окрестность своими криками! Не мешайте мне работать! А то вот этими плоскогубцами вырву Ваши здоровые зубы без наркоза — крикнул он.