Чтение онлайн

image l:href="#" />

— Москвичёв, ты чего в шарфе? — спросила Синицына.

Женька не успел ответить, как Петухов насмешливо выкрикнул:

— А у него шея мёрзнет.

Женька решил не поддаваться на провокации. Сделав вид, будто только что очнулся от задумчивости, он спросил:

— Что? Вы о чём?

— Шарф тебе зачем? Простудиться боишься? — поддела его Майка.

— А… это, — протянул Женька, как будто только что заметил болтающуюся у него на шее колючую шерстяную удавку. — В самом деле, откуда он? Я и не заметил.

— Ни фига себе. Весь красный, как из парилки, а он не заметил. У тебя что, шарики за ролики зашли? — засмеялся Петухов.

— Хватит придуриваться, — покачала головой Синицына.

— Вам этого не понять. Бывают люди, которые живут в других мирах, — заявил Женька.

— Инопланетяне, что ли? — усмехнулась Майка.

— Я тащусь! Москвичёв — лунатик. На Луне колотун, вот он и укутался, — не унимался Петухов.

Синицына прыснула со смеху. Это не могло не ранить тонкую, художественную натуру Женьки.

— Петух, я сейчас тебе в глаз дам!

— Попробуй, — оживился Петухов, который всегда был не прочь помериться силой.

Взглянув на верзилу Петухова, Женька быстренько ретировался.

— Я не стану унижаться до драки с тобой. Не доставлю тебе такого удовольствия, — с достоинством произнёс он.

— Чего? — не понял Петухов.

— Струсил, — вставил Шмыгунов.

Синицына криво усмехнулась. Это окончательно добило Женьку, и его понесло:

— Кто?! Я струсил? Да вы хоть понимаете, с кем имеете дело? Некоторые, между прочим, себе уши отрезают. Вы хотите, чтобы я ухо отрезал? Хотите, да? — не на шутку разошёлся Женька, широким жестом запахнул шарф и покинул класс.

— Чего это он? — спросил Петухов, покрутив пальцем у виска.

— Художник, — объяснил Лёха.

— Кто? Москвичёв, что ли? Тоже мне художник! — засмеялся было Петухов, но Лёха вступился за друга:

— Постмодернист, вот какой.

— Иди ты! — не поверила Майка.

— А ухо тут при чём? — не поняла Синицына.

— Один художник, его Иван Гог звали, себе ухо отрезал.

— Зачем?

— Чтоб прославиться, — пояснил Лёха.

— Ой, а вдруг Москвичёв тоже себе ухо отрежет? Видели, как он выскочил? Прямо бешеный, — заволновалась Синицына.

— Да врёт он всё, — заключил Петухов.

— Я вру? — возмущённо воскликнул выросший в дверях Женька и веско добавил: — Сегодня в четыре часа всех приглашаю на открытие персональной выставки.

В это время прозвенел звонок на урок, и дискуссию пришлось прервать. Во время переклички Вера Ивановна посмотрела на изнемогающего от жары «гения» и сказала:

— Москвичёв, сними шарф. Это что за шуточки?

— А он художник, — выкрикнул Юрка Петухов.

— Кстати, о художествах, Петухов. Ты случайно не знаешь, кто изрисовал твою парту в кабинете математики? — строго спросила учительница.

Под её пристальным взглядом Петухов сник, тотчас потеряв желание говорить на тему искусства. Пока все отвлеклись, Женька с облегчением стянул с себя шарф, решив до конца уроков проявлять свою незаурядность другими способами.

Весь день Женька старался вести себя, как подобает истинному художнику, держался особняком, время от времени напуская на себя задумчивый вид, а на большой перемене даже не побежал в буфет. Но оказалось, что эта жертва была принесена напрасно. Никто не обратил внимания на его отсутствие.

— Жень, а где у тебя выставка? — спросила Синицына после уроков.

— В двухэтажке, которая на слом, — объявил Женька.

— А я думала правда, — разочарованно протянула Синицына.

— Между прочим, многие художники сначала выставлялись на чердаках и в подвалах, — заметил Женька и для пущей важности добавил: — Кстати, вход платный.

— Так это по-настоящему, что ли? — спросила Майка.

— А по-вашему, я прикалываюсь? — вопросом на вопрос ответил Женька.

— И почём билет? — спросил Петухов.

Язвительность в его тоне подстегнула Женьку, и он сам не понял, как выпалил:

— Десять рублей.

— Прикинь? Червонец-то за что? — спросил Петухов.

— Увидишь, что такое истинный художник, — со значением сказал Женька и в сопровождении Лёхи покинул класс.

— Не понял, он чё, ухо, что ли, будет резать? — сделав страшные глаза, спросил Шмыгунов.

Стояла чудесная погода, но Женька с Лёхой не пошли гулять. Они сидели на втором этаже пустого, обшарпанного здания, на двери которого значилось: «Галерея современного искусства…»

— Сказанул тоже — десять рублей. Тут задаром никто не придёт, — протянул Лёха, который придерживался мнения, что искусство должно быть доступно для народа.

Женька и сам понимал, что погорячился, но он не любил признавать своих ошибок, поэтому сказал:

— Что поделаешь. Толпа никогда не признавала гениев.

Вдруг у сидевшего на подоконнике Лёхи перекосилось лицо, как от нервного тика, и он пролепетал:

— Толпа.

— Чего? — не понял Женька.

— Там толпа, — сказал Лёха, махнув рукой в сторону окна.

Женька вскочил как ошпаренный, выглянул из окна и обомлел. К «галерее» шло человек двадцать. Среди страждущих приобщиться к искусству были не только одноклассники, но и ученики из параллельных классов.

— Ну, Лёха, продавай билеты, а я пока тут всё подготовлю, — сказал Женька, и они кубарем скатились по лестнице со второго этажа вниз.

Билеты были распроданы в момент. Когда все наконец оказались в здании, Женька повёл экскурсию на второй этаж, где располагалась основная экспозиция. Это был его триумф. Он бойко демонстрировал свои полотна, жалея, что по настоянию Лёхи убрал-таки портрет Петухова. Завершала показ скульптурная композиция под названием «Дружба», представляющая собой две сплющенные банки кока-колы, большими гвоздями приколоченные к фанерке.