Чтение онлайн

Когда же Марианна умолкла, когда исчезло очарование музыки, слушатели вернулись к реальной жизни, и что-то похожее на глубокий вздох облегчения пролетело по всему залу.

А затем последовал взрыв аплодисментов и восторженных криков.

Марианна была величественна.

– Что с тобой, Амелия?– спросила графиня д'Энгранд, заметив блестящие от слез глаза дочери.

– Ах, матушка, это так прекрасно!– отвечала Амелия.

Аплодисменты не смолкали.

Графиня д'Энгранд, отнюдь не скрывавшая своего раздражения, повернулась к Иренею.

Иреней исчез – он был не в силах видеть Марианну, а главное, был не в силах слушать ее.

Он вышел, желая не только побыть один, но и обдумать способ исполнить обещание, которое он дал Марианне, и предлог для отказа от дуэли с Филиппом Бейлем.

Рядом с графиней оставались господин Бланшар и маркиза де Пресиньи.

Но, несмотря на инстинктивное отвращение, которое питала графиня д'Энгранд к этому незнакомцу, он в это время был занят таким серьезным разговором с маркизой, что она сочла невозможным прервать этот разговор.

Господин Бланшар говорил очень тихо, а маркиза де Пресиньи слушала его с явным интересом, даже с волнением.

– Сударыня,– заговорил он,– чтобы встретиться с вами, я проехал сто шестьдесят лье.

– Со мной, сударь?

– Да, сударыня.

– Если я правильно поняла вычурный слог станционного смотрителя, то в переводе это означает, что вы приехали из Парижа.

– Нет, я был немного дальше… в Сен-Дени.

– В Сен-Дени?– пролепетала изумленная маркиза.

– Три недели назад я был у смертного одра одной особы, о страшном конце которой вы наверняка узнали из газет.

– О какой особе угодно вам говорить?

– О госпоже Абади.

– О госпоже Абади…– несколько смущенно повторила маркиза.– А почему вы думаете, что я знала эту женщину?

– По очень простой причине: она поручила мне кое-что передать вам.

– Говорите тише! – поспешно произнесла маркиза де Пресиньи.

– В самом деле, мне советовали соблюдать величайшую осторожность; вот почему я выбрал для нашей беседы это место и эту толпу, полагая, что здесь я меньше, чем где бы то ни было, подвергаюсь опасности: я имею в виду, что за мной могут следить.

– А… что вы должны мне передать?

– Всего-навсего маленькую шкатулку.

– Так я и знала! – произнесла маркиза де Пресиньи, глаза которой засверкали.

Господин Бланшар не спускал с нее глаз. Его глубоко заинтересовала эта драма, в центр которой его швырнула могучая рука случая и в которой – он чувствовал это – он играет огромную роль.

– А эта шкатулка при вас? – продолжала маркиза де Пресиньи.

– Да.

– Отлично; больше ни слова. Моя сестра смотрит на нас, и, кажется, ее уже начинает удивлять наш разговор, так что давайте закончим его. Концерт подходит к концу, и я надеюсь, сударь, что вы соблаговолите оказать нам честь и проводить нас до кареты.

Иреней, равнодушный к очарованию вечера, долго бродил по саду, отдавая предпочтение безлюдным аллеям, как вдруг внимание его привлек к себе громкий гул голосов и взрывы хохота, доносившиеся из флигеля, расположенного в самом конце территории мэрии.

Иреней машинально пошел на звук голосов.

Этот флигель, ярко освещенный, временно превратился в игорный зал.

Но сейчас столы, приготовленные для экарте и бульота [21] , мало-помалу пустели; шумная беседа заменила волнения за зеленым сукном.

В окна, оставшиеся открытыми из-за жары, Иреней увидел человек двадцать, окружавших Филиппа Бейля, остроумные выпады которого поддерживали их веселое настроение.

Иренею было любопытно узнать о предмете беседы, и, спрятавшись за какими-то кустами, он насторожил слух.

Филипп Бейль говорил о женщинах.

– Они – источник всякого зла и всякого беспорядка,– рассуждал он.– Я не знаю за ними ни одной добродетели, ни одного достоинства…

Присутствующие начали было возражать ему.

– Да,– продолжал Филипп Бейль,– ни единой добродетели. И цивилизованные женщины нисколько не лучше дикарок: если на Таити они сходят с ума по мореплавателям, то при французском дворе для них существует множество разных Мазарини. Награда за добродетель? Господин де Монтион [22] ? Вы не хуже меня знаете, что это такое: это апофеоз старых служанок, которые в течение пятидесяти лет ежевечерне сооружают строгие прически, все та же добродетель в хлопчатобумажных чепцах!

– Ну, а девушки, получающие награду за добродетель?– осмелился возразить кто-то.

– Ах, девушки, получающие награду за добродетель? А где это? В Нантере? Ба! Да это Евы в краю, где не растут яблоки.

– Но история богата примерами женской добродетели!– торжественно произнес какой-то человек, золотые очки которого сверкали, как театральная люстра.

– Да, я знаю. Когда говорят о женской добродетели, обыкновенно называют Лукрецию [23] . Агнеса из «Урока женам» [24] , в свою очередь, дала свое имя невинным девицам. Согласитесь, что эти два примера выглядят как две мистификации. А еще кто?

Господин в ослепительно сияющих очках порылся в памяти, но память не пришла к нему на помощь.

– Послушайте,– продолжал Филипп,– встречаются иной раз и здравомыслящие люди; здравомыслящий человек обыкновенно довольствуется известным изречением: «Жена Цезаря должна быть выше подозрений». После этого он умывает руки и спит спокойно. Что ж, в добрый час! Такой человек прекрасно понимает дело: одной фразой он и определил его, и решил.

– Бог с ними, с этими добродетелями,– приятным голосом заговорил какой-то мужчина средних лет,– здесь я недалек от вашего скептицизма, сударь. Но ведь вы отказываете женщинам и в других достоинствах, отказываете решительно во всех, если я правильно вас понял, и вот здесь-то, как мне кажется, вам будет труднее найти единомышленников.

Каким восхитительным, каким мелодичным голосом отстаивал свою мысль этот господин!

– Почему же?– спросил Филипп.– И какими, собственно, достоинствами вам угодно их одарить?

– Ну… Они чувствительны, они нежны!…

– Нервны, и ничего больше. Они точно так же будут проливать слезы о своем спаниеле, как и о своем возлюбленном. Это – пристрастие, а не подлинная страсть. Поверьте мне: именно в гамме чувств больше, чем в какой-либо другой области, проявляется их абсолютная, их величайшая неполноценность. Ни малейшего представления о чести: ведь не кто иной, как женщина, помешает своему оскорбленному любовнику сразиться на дуэли. Ни малейшего великодушия: не кто иной, как женщина, заставит Латюда тридцать лет гнить в тюрьмах [25] . Никакой поэзии: перечитайте «Лавку древностей» и спросите себя, почему женщина полюбила уродливого карлика, а не какого-нибудь умного и красивого мужчину. Женская любовь! Полноте! Прежде всего она непродолжительна; если же она продолжительна, то это уж не любовь – это привычка, расчет или же тщеславие.