Житие Одинокова
Шрифт:
— Да, товарищ Сталин. Однако в ходе боевых действий некоторые панические поступки военнослужащих следует пресекать немедленно! Мои приказы, которые вы упомянули, выступают за пределы моей компетенции. Согласен. Так дайте мне права для чрезвычайных ситуаций!
— Мы только что приняли постановление о введении в Москве осадного положения, — ответил Сталин. — Вы не успели с ним ознакомиться. Оно расширяет ваши права. Но массовых расстрелов военнослужащих всё равно не позволяет, — он кивком разрешил Жукову сесть и обратился к наркому вооружений: — Прошу вас, товарищ Устинов.
Устинов доложил о выполнении графиков выпуска продукции. Отметил, что один из уральских заводов не выполнил заказ по выпуску орудий. Сталин отреагировал резко, приказал немедленно подготовить и отправить директору завода и парторгу телеграмму со строжайшим предупреждением их об ответственности.
Когда это было сделано, Устинов отметил, что требуются станки, которые можно купить только в США. Передал Сталину спецификацию.
— Это может быть, может быть, — негромко проговорил Сталин, просмотрев документ. Он думал о предстоящей встрече с американским послом; они собирались обсуждать продажу пушнины, и на обсуждении двух вопросов сразу он мог бы сбить цену на станки. Пообещал Устинову дать ответ позже.
Взялись обсуждать план занятий со слушателями ускоренных курсов подготовки младших командиров. Сталин с карандашом прошёлся по столбцу, в котором указаны были часы, отводимые на изучение той или иной дисциплины. Спросил:
— Это что же, на политическое образование выделена треть времени обучения?
— Да, товарищ Сталин, — подтвердил Мехлис. — Меньше трети. Прикажите увеличить?
Шапошников хмуро покачал головой.
— Куда увеличить! — возмутился Сталин. — Мы кого собираемся готовить на этих курсах? Лекторов-начётчиков, что ли? Или всё же младших командиров?
— Командиров, — обрадовался Шапошников.
— Ну да, — согласился Мехлис, пожимая плечами. — Ясно, что командиров.
— Свою политическую образованность наши командные кадры хорошо показывают на фронте, а вот военных познаний им ещё не хватает. Это — главное, на это и делайте упор. И вот ещё что. Обучение командных кадров следует вести только на новой технике, с обязательным использованием опыта ведения современной войны. А то как бывает? Один мой знакомый учился в Артиллерийской академии. Я просматривал его конспекты и обнаружил, что тратится большое количество времени на изучение пушки, снятой с вооружения в 1916 году. Такая практика недопустима!
Шапошников кивнул. Он знал эту историю. Знал и упомянутого «одного знакомого» — Верховный Главнокомандующий говорил о своём сыне Якове.
Сталин красным карандашом вычеркнул весь раздел политического образования:
— За счёт этого времени расширьте военные дисциплины.
— Но нельзя же вообще без политобразования… — робко заметил Мехлис.
— Можно. Уже давно ездят по фронтам деятели искусств, писатели. Включайте в эти бригады политработников с учёными званиями. Пусть рассказывают бойцам и курсантам о международном положении, о достижениях народного хозяйства, о прочем подобном — живо, интересно, в разговорной форме. Этого будет достаточно.
25 июля 1958 года
Уважаемый Алексей Александрович!
Уже несколько лет я пытаюсь «
Я показал роман товарищу П. К. Пономаренко, с которым хорошо знаком с войны. Пантелеймон Кондратьевич
Один из таких эпизодов — визит И. В. Сталина в октябре 1941 года в Царицыно к праведнице Матроне Московской. Почему-то этот случай замалчивается историографией. Высший руководитель страны в тяжёлую годину приходит к известной всей столице провидице.
Есть живые свидетельницы той встречи. Я виделся с одной. По её словам, пророчица поддержала Сталина, по сути, повторив его слова, что мы победим. Обращалась она к нему на «ты». Сказала, что он в Москве останется один из всего руководства, даже настаивала, чтобы он всех отослал. К тому времени фактически так уже и было. Велела «не сдавать Москву врагу». А он и не собирался её сдавать.
Люди верующие называют её наказы благословением Сталина на оборону Москвы.
Другой эпизод — что зимой 1941 года Сталин разрешил провести в одном из Кремлёвских соборов молебен о даровании победы. Я не нашёл документов об этом, но слышал от офицера полка охраны, что такой молебен был непосредственно перед началом контрнаступления по линии Яхрома-Дмитров.
Третий эпизод, с участием Илии, митрополита Гор Ливанских. Ему было видение: в огненном столпе явилась Богородица и передала слово Божие, потребовав обнести Ленинград Святой иконой Казанской Божьей Матери, а потом икону везти в Москву и совершить там молебен, и далее везти её в Сталинград. И это было сделано: чудотворная икона Богоматери была на самолёте обнесена кругом Москвы.
После войны митрополит Илия несколько раз приезжал в СССР, его принимали очень хорошо. Когда он отправился в Ленинград, его официально сопровождал А. Н. Косыгин, заместитель председателя Совета министров СССР, кандидат в члены Политбюро ЦК ВКП(б). Очевидно, что Советское правительство благодарно о. Илии. Зачем же скрывать этот случай?
Кстати, духовенство и верующие составили немалую часть тех советских людей, которые делали пожертвования ради разгрома фашизма. И, посылая свою лепту в Фонд обороны, они отправляли телеграммы товарищу Сталину, выражая чувства преданности и ему, и нашей Советской стране.
Уважаемый Алексей Александрович!
Надеюсь на Ваш ответ, но буду рад и встрече, если Вы этого пожелаете.
От 15 июня 1983 года
Он мне, конечно, не ответил. И мы никогда больше не встречались. Тем более, в следующем году Сталина «разоблачили», а если называть вещи своими именами — оклеветали. А религию к тому времени опять громили вовсю. Мне даже немного стыдно за это письмо — зачем я его писал? на что надеялся? — но уж очень хотелось, чтобы мою книгу напечатали. А Сурков тогда был в номенклатуре ЦК.
Во время войны мы были дружны. Вместе рисковали жизнью, вместе работали, вместе обсуждали то одно, то другое. Помню, хором пели песню на Лёшины стихи:
Бьётся в тесной печурке огонь, На поленьях смола, как слеза. И поёт мне в землянке гармонь Про улыбку твою и глаза.Но ведь это теперь он считается классиком. А тогда был одним из нас. И я с улыбкой громил его стихотворные опусы, указывая на диссонансы, ляпы, на «вторичность» некоторых его поэтических открытий. Он смеялся, будто не обижается — а ведь не забыл мне этого! Не простил!
После Победы меня пригласили в Москву, работать в «Огонёк». А потом быстро отыграли назад, и я мучился в размышлениях: почему? Да потому, что Лёшу Суркова именно тогда назначили главным редактором «Огонька», и в придачу он оставался главный редактором «Литературной газеты». А я на двенадцать лет застрял в Барнауле.
Не стану корить его за это. Земля ему пухом.
Всю жизнь он считал церковь врагом Советской власти. Сталин был умнее и последовательнее. После 1917 года церковь оставалась единственным институтом, в котором по традиции вели независимую проповедь. И часто — враждебную проповедь, что порождало заколдованный круг: священнослужители клянут власть, власти закрывают храмы и сажают в тюрьмы священнослужителей. Сталин переломил ситуацию. Злейшими врагами церкви были троцкисты, зиновьевцы, бухаринцы и прочие «воинствующие безбожники». Сталин их ликвидировал. Запретил антирелигиозную пропаганду. Вернул церкви её права, и она отозвалась на это благодарно.
Местоблюститель патриаршего престола Сергий в телеграмме на имя И. В. Сталина (7 ноября 1942 года) писал: «Сердечно и молитвенно приветствую в Вашем лице богоизбранного вождя наших воинских и культурных сил, ведущего нас к победе над варварским нашествием, к мирному процветанию нашей страны и к светлому будущему её народов». Журнал Московской Патриархии из номера в номер славословил Сталина. Хор Духовной академии проникновенно и возвышенно исполнял советский гимн.
Не понимал тогда, и не понимаю теперь, зачем Хрущёв опять развернул войну с церковью. При нём закрыли храмов больше, чем за все предшествующие годы! В том числе и те, что были вновь открыты при товарище Сталине. Верующих оскорбляли и унижали! И отказались печатать мою книгу.
Глава пятнадцатая
— Нет, ты понял, о чём я тебе толкую? — спросил Евгений Молотилов, человек сугубо гражданский.
— Понял я, понял, — ответил Андрей Мерзликин, человек тоже недавно гражданский, а теперь военный. — Не дурнее тебя небось. Вот у меня план занятий. Представь, пункта политподготовки вообще нет!.. Так что, за встречу? — и он помахал внушительной флягой.
— Не, сейчас не буду. Давай после лекции тяпнем. Мне уезжать только утром.
— Это само собой, но мне выступать не надо, и я, уж прости, одну себе позволю.
Знакомы они были по совместной преподавательской работе. Оба преподавали в Московском институте народного хозяйства так называемые гуманитарные науки: доцент Молотилов — историю, а профессор Мерзликин (он был постарше) политэкономию, и вдобавок вёл работы по заданиям Института марксизма-ленинизма. В июле Мерзликина в звании батальонного комиссара взяли в армию. Он выдержал жаркие бои под Смоленском, стоял насмерть у Ярцева. Был ранен — что обидно, не в бою, а при неожиданном артобстреле: только собрался пообедать, запустил зубы в краюху белого, и тут его — шмяк, и в госпиталь.
По излечении получил направление комиссаром на ускоренные курсы подготовки младшего комсостава 16-й армии.
У Молотилова же нашли какую-то костную болезнь и в армию не взяли. Теперь его прислали на те курсы, где комиссаром — былой коллега, читать лекцию по истории религий. Вот и пожаловался ему доцент, что с начала войны запретили антирелигиозную пропаганду, и как быть?
— Я всю жизнь против религии речи пёр, — продолжал он, — а теперь что делать? Вызывают в райком, говорят: надо. Чего надо-то? Не объясняют ни фига. Запретили пропаганду против. Очень хорошо, я рад. Но никто не объявил попов социально близкими рабочим и крестьянам! Нигде не написано, что они теперь вроде, например, творческой интеллигенции. Религия по-прежнему на птичьих правах, но говорить против неё нельзя. А что можно? Вот в чём вопрос, — и Молотилов развёл руками.
— Да брось, — благодушно ответил ему бывший профессор политэкономии, закусив водку солёным огурчиком. — Возьми методички да почитай. Наверняка что-то написано.
— Где написано?! — вскричал несчастный доцент. — Закрыли все противоцерковные издания! Журнал «Под знаменем марксизма» больше не побивает попов, а гонит обычные статьи по истории. Прикрыли антирелигиозную секцию при Институте философии, а ведь там и писали для нас методички. Даже Центральный музей атеизма, — Молотилов резко махнул ногой, будто выпихивая что-то за дверь, — даже его, фьють, и нету.