Чтение онлайн

Была у нас также одна блаженная сестра из мирянок, ее звали Адельхайд из Линдау. И ей, пожалуй, было целых сто лет, когда она померла. Она совершенно ослепла и лежала не менее III лет перед смертью в постели в таком терпении, что ухаживавшая за нею сиделка говорила о ней, что ни разу не видела ее в раздражении. Она усердно молилась, и сиделка заставала ее почти всегда, и днем, и ночью, молящейся. Еще же она была исполнена такой радости, что нередко весело напевала милые песенки о Господе нашем. Время от времени она дружески беседовала с Богом, словно Тот сидел перед нею [237] . Иногда она говорила:

Ах, милый Боже, Ты — отец мой, и мать моя,

и мой брат, и моя сестра.

Ах, Господи, Ты — всё, что желаю я,

и Матерь Твоя — подружка моя [238] .

Господь наш был ей очень близок, посещая ее особою благодатью. И она рассказывала сама, что временами видит нашего Господа и святых. А один раз она выглядела особенно радостной, так что, когда ходившая за нею сестра заглянула к ней после заутрени, ее взяло удивление, что же с ней приключилось, и сестра спросила ее об этом. А она ей благостно отвечала: «Чего мне еще желать? Господь наш и наша Владычица были у меня и говорили мне в утешение, что я никогда не разлучусь с Ними».

Также и другая сестра как-то раз лежала с ней в одном больничном покое. И сестра эта слышала, как она громогласно воскликнула и сказала: «Если тут кто-нибудь есть, то пусть скорее встает! Наш Господь, наша Владычица и всё небесное воинство явились сюда!» Их она, должно быть, увидала духовными очами, поскольку телесными уже ничего не видела.

Как-то раз она обучала еще одну сестру из мирянок антифону «Ave stella matutina» [239] [240] и повторяла при этом: «Учи его тем охотней, что наша Владычица сама меня ему научила!» И сему мы должны по справедливости верить, ибо к нашей Владычице, любезной Царице, она обращалась с особенно горячей и благоговейной молитвой. После того, как Господь наш пожелал ей воздать Собою Самим за верную и долгую службу и она, приняв святую кончину, отошла из этой юдоли печали, она явилась во сне одной из сестер и произнесла радостным голосом стих: «Quam magna multitudo dulcedinis tue, domine! О Господи, сколь велика и обильна та сладость, каковую Ты уготовал для боящихся Тебя!» [241] И тогда сестра спросила ее: «Разумеешь ли, что сие означает?» Та же ей пылко ответила: «Да, ибо я там, где всё это познала!»

В том же помоги нам всем, Боже! Аминь.

Меня охватило желание нашего Господа, как бы Ему послужить чрез друзей Его. И Он меня надоумил. Мне взошло на ум написать о подвигах благих и блаженных сестер, как и об особых откровениях благодати, которую даровал наш Господь и о которой, как я могла слышать, то и дело везде говорили. Когда я однажды сидела и писала о наших блаженных сестрицах, как можно было услышать из этой книги, случилось так, что ко мне заглянула добродетельная сестра Элизабет Бехлин. Мне захотелось разузнать и о ней что-нибудь, и я осторожными словами подвела ее к тому, чтобы она стала рассказывать [243] .

Когда ей исполнилось не более VIII лет, с нею было во сне, что она как бы узрела пред собою возлюбленную нашу Владычицу и бросилась к ней. Пречистая Дева приняла ее под свой покров, да так нежно, как мать свое от всего сердца любимое чадо, сказав ей: «Гляди, я тебя никогда не выпушу из-под покрова сего». Ее детское сердце так укрепилось дарами благодати, что она, если позже на нее нападала необузданная резвость, как с детьми этого возраста по природе случается, сразу начинала в себе помышлять: «Ах, хочешь ли бежать из-под покрова нашей Владычицы?» А позже, когда ей исполнилось X лет, ей показалось, что отец собирается отдать ее в мир. Тогда она дерзко вошла к нему и сказала: «Батюшка, знай, если отдашь меня в мир, я тебя обвиню на Страшном Суде!»

Затем, когда ей было уже XI лет, она пришла в сию обитель и принялась служить Богу с радостью и по доброй воле, так что, прожив к тому времени, когда всё это рассказывала, в нашей обители LXIII года, никогда не испытывала стольких невзгод и печалей, чтобы ей когда-либо в сердце пришла покаянная мысль, что ей лучше бы жить где-нибудь в другом месте. Когда она мне поведала это, я стала просить ее очень настойчиво и вовсе не желала освободить ее от того, чтобы она мне рассказала дальнейшее. Тогда она у меня в простоте сердца спросила: «Не могла бы ты мне открыть, для чего сие нужно?» Я отвечала: «Да, во многих местах божественная любовь начинает тускнеть в сердцах у людей. И если какой-нибудь человек спустя долгое время услышит об этом, то он, может статься, подумает: “А как живешь ты? Ведь ты тоже хочешь попасть в Небесное Царство. Отчего не стремишься к тому, чтобы Бог и тебе даровал Свою благодать?”» [244]

И она сказала: «Тогда поведаю об этом Богу во славу, если только ты станешь молчать, пока я жива... Так вот, как-то раз я сильно хворала, и было мне сказано: “Поскольку у тебя было больше телесных радостей, чем у сестры Маргрет Финкин, тебе надлежит перенести сию муку”. Тем самым мне было дано уразуметь, что я должна с ней уравняться в награде. Тогда же я [вдруг] так обезумела, что меня пришлось держать с великим трудом и притом под охраной. Прошло достаточно времени, покуда не возвратился мой разум. Я толком не понимала, когда делаю правильно или неправильно, и сие было для меня сущим мученьем. От этого Бог избавил меня и даровал такую отраду, что долгое время меня ничто не могло опечалить. Потом я опять пребывала целых XIIII дней в упомянутом прежде страдании. В это время конвент принимал нашего Господа, и когда, приобщившись Ему, я вернулась в стул свой, то вспомнила о словах, которые меня наставлял говорить добрый священник из Бихлензее [245] , если у меня нет благодати. Слово же было таким: “Господи, напоминаю Тебе, что Твои руки и сердце Твое отворены для меня и что Ты не можешь мне отказать в Твоей благодати”. Едва я это сказала, некий глас во мне отчетливо произнес: “Что хочешь, чтобы Я сделал тебе?” И я отвечала, да позволит Он сказать мне: “О Господи, желаю, чтобы Ты никогда не отделялся от меня”. А Он сказал: “Так тому и быть. Не захочу от тебя никогда отделиться”. И вот тогда сердце и плоть у меня так укрепились Его благодатью, что с тех самых пор меня ни разу не касалась печаль. А в то время мне никто не мог обещать, что я останусь в живых. Но вот я уже на LXXIII году и имею сие Его благодатью, ибо с тех пор у меня не было нехватки в отраде. Ну а если со мною время от времени что-то случалось, едва я обращалась к Нему, сие проходило».

Когда она мне сие рассказала, я с удовольствием узнала бы и другое. Она же ответила: «Не могу сказать тебе большего, кажется, у меня было всего так много и в таком достатке, что с тех пор я не осмеливаюсь просить ничего подобного». Но потом она мне рассказала, что однажды ей показалось, что она видит нашего Господа, каким Он был во младенчестве, как Он сошел с алтаря, имея на Себе шелковую рубашонку такого же цвета, каким бывает коричневый бархат. Господь приблизился к ней скрыто от всех и сел на скамью, стоящую перед ней. А она вскочила из-за охватившего ее желания, как человек, вышедший из себя, притянула Его к себе, усадила себе на колени, уселась на место, где сидел Он, и принялась гладить Его, обнимать, хотя и не отважилась Его целовать, а потом сказала, исполнившись сердечной любви: «Ах, отрада моего сердца, можно ли я облобызаю Тебя?» Он же сказал: «Да, сколько захочешь, по желанию сердца».

Однажды она расхворалась, и ей показалось, что к ней явилась наша Владычица, но не принесла с собою Младенца. Она сказала ей: «Ах, Владычица, где же Чадо твое? Пойди и принеси Его мне!» После этого, во время Адвента, ей опять показалось, что явилась наша Владычица, принесла свое любезное Чадо и, подав ей Его в руки, сказала: «Вот, возьми и ласкай Его, как захочешь». О, сколь прелестным был Его вид, особенно шейка под Его подбородком — сия была такой нежной и лакомой! Тогда ей был задан вопрос, довольно ли она нацеловалась Его, как написано ранее. Она отвечала: «Да, ибо Он мне позволил». Об этом она рассказала как о некоем сонном видении. Но вполне вероятно, что она почивала в Боге.

То, что Господь наш таким образом выражал ей любовь, она понимала и воспринимала с признательностью. Впрочем, занимаясь молитвой, она к сему не сильно стремилась, ибо говорила: «Самый надежный путь, каковым должен следовать человек, заключается в том, чтобы остерегаться грехов и упражняться в добродетелях». Но однажды — когда большое распятие лежало на ступенях, очи у нашего Господа были прикрыты [246] , конвент пел «Gloria in excelsis Deo», и едва воспели «Gratias agimus» [247] [248] — ей было явлено, словно Он отверз Свои очи, обвел ими поющих и сказал укоризненным голосом: «Отчего вы не преклонитесь [передо Мной], не восхвалите и не возблагодарите Меня за те многие муки, которые Я претерпел ради вас и по вашей вине?» И тогда Его глава склонилась к ее голове, и у нее в голове начались боли, как написано выше.

В этот самый год у конвента была великая нехватка в вине и в зерне. Она полагала, что сие случилось по причине неблагодарности. Когда она была келаршей, помер ее брат. Она бы охотно, как следует, помогла его душе, да разболелась нога, присматривать за погребом ей стало уже не по силам. И тогда с нею случилось, что как будто пришел ее брат и позвал ее ко вратам, говоря: «Я привел тебе лекаря». Когда она подошла, то вот, там стоит некий юноша в белоснежном убранстве с жестяной банкой в руках, а в банке той — благородная мазь. Юноша ее хорошенько обмазал. Она тотчас поправилась и оставалась келаршей еще многие годы, склоняясь к тому, что тот юноша был ангелом ее брата и его душе зачем-то понадобилось то послушание, с которым она присматривала за погребом.