Чтение онлайн

Николай удивленно рассматривал Лидию, которая причесывала волосы перед большим хозяйским трюмо. Ее фигура четко лепилась на фоне темного зеркала, обнаженные руки, тонкие и в то же время округлые, поблескивали гладкой кожей. Она видела его лицо, отраженное стеклом.

— Ты бы посмотрел, какая мама была красавица. Спроси у любого старого служащего с приисков. А папаша искал новых. Удивительный вы все-таки народ, мужчины. Чем вас взять, не придумаешь. Ты вот уже перестал увлекаться мной, а как будто я нисколько не переменилась. Тебе же скучно со мной. Тебе надо такую жену, с которой можно бы целый день говорить о политике…

На улицах городка уже замерзали лужи, и земля стучала под ногами, как асфальт. Городок казался чистеньким, деревянные темные дома, в сравнении с приисковыми, — нарядными, праздничными. Шли под руку, в шаг. Лидия словно плыла на коньках, Мигалов едва поспевал.

— Ну, идем скорее, есть захотелось.

В самом деле, у Лена-Голдфилдс выбор оказался очень большим: и маринованная рыба, и всевозможная икра, и копчушки, и грибки, и соленья, не говоря о кондитерских изделиях, буквально засыпанных в витрины, как в закрома. Вина стояли сплошной стеной на выставке за стеклом; трудно разобраться в обилии наклеек: золотых, серебряных, белых, красных, зеленых, с печатями, в плетенках. Отправили часть покупок с приказчиком домой, а сами зашли в кафе, позавтракали.

Вернулись поздно. В тайге стояли самые короткие дни, не успеешь ничего сделать. Ради новоселья зажгли две лампы. Лидия охотно чокалась с Мигаловым, подливала в рюмки, глаза ее блестели. Вспоминала Жоржа.

— Он непременно уйдет на Алдан, — говорила она, — там можно заработать. Золото никто не принимает, его выносят из тайги. Ты что на это скажешь! Поедем, пока у меня немножко есть деньжонок, а то проживем и сядем на мели. Ты, например, чем думаешь заняться?

— Чем-нибудь займусь, видно будет.

Мигалов не хотел думать о будущем, не хотелось портить вечер.

— С новосельем, Лида, — поднял он бокал с желтым вином. — Все-таки мы в Бодайбо, наконец!

Оба захмелели и болтали о чем придется. Ярко освещенные лампами руки встречались на столе. Лидия подсела к Николаю поближе, угощала конфетами. Вдруг она запустила руку в боковой карман пиджака и выхватила записную книжку в клеенчатом переплете. Красный до того, что исчезли конопинки с лица, он вскочил. Хотел вырвать книжку, но Лидия увернулась и, встав в угол лицом, уже читала его очерк. Да, он писал очерк, а вовсе не проверял свои расчеты с Жоржем.

— Слышишь, Лидка, не смей читать. Не имеешь права!

Но она продолжала перелистывать странички.

— Не подходи близко, могу ударить.

— Лида, ну, я прошу — не читай.

И вдруг сообразил, как защитить себя. Сильным дуновением потушил одну лампу, бросился к другой. Но Лидия уже стояла к нему лицом с книжкой в руках, и он застыл на месте: сейчас будет зачитан приговор неумолимого судьи.

— Знаешь, Коля, — начала она, и по интонации ее голоса он уже знал свою судьбу. — У тебя тут вот неправильно. Ошибки в каждой строке.

Он ощутил боль в ногах, словно по ним ударили палкой.

— Но знаешь, — продолжала совсем другим тоном Лидия, — вот это место мне нравится. По-моему — яркая картина. «Сопки покрыла черная ночь. Шахтеры на поляне возле моста как будто очнулись. В тишине трескался тонкий лед, слышались шаги. Оказывается, стражники и солдаты таскали убитых шахтеров к яме, к братской могиле. А солнце взошло веселое и теплое, как вчера…» Здесь яркостью солнца ты оттенил то, что происходило ночью. Замечательное место. Мне представляется — ночь темная… Они таскали убитых, торопились, пачкались кровью.

Мигалов не мог выговорить слова от волнения.

Они сидели долго и не могли наговориться. Лампы горели красными воспаленными языками, — не хотелось подливать керосин, — в комнате пахло гарью. Лидия, утомленная и от этого немного грустная, складывала затейливыми изломами серебряную шоколадную бумагу, вновь разглаживала ее и, не мигая, смотрела на него влюбленными глазами.

Наступила зима. В затоне во льду заснули пароходы с баржами. С них продолжали выгружать всевозможные товары, завезенные с последним рейсом. Грузчики длинной вереницей ходили по сходням. На пригнутых спинах колыхались огромные тюки, бочонки, ящики, мешки. За выгрузкой наблюдали приказчики Лена-Голдфилдс. С могучего Витима доносился шум и скрежет шуги, непрестанный, неумолчный до той минуты, когда реку скуют настоящие ноябрьские морозы. В воздухе порхали снежинки, легкие, как лебяжий пух, брошенный горстью. Пушинки подолгу резвились, прежде чем лечь на землю.

Набережная, застроенная еще в давние времена крупными золотопромышленниками Немчиновым, Базановым и Сибиряковым, пестрела приезжими дамами, успевшими нарядиться в дошки и кухлянки {26} , инкрустированные вставками различных цветов. Цветной бисер отделки играл переливами на груди, обшлагах и по подолу.

Лидия и Мигалов от скуки бродили по городу с утра до вечера. Дома было неприютно — квартира оказалась холодной, а на улицах в теплой одежде — бодро, приятно, и день проходил скорее. Менять квартиру оказалось поздно: в Бодайбо хлынули с приисков сокращенные служащие, рабочие, понаехали из России новые люди и заняли каждую щелку. Продрогнув, забредали в кафе, ресторанчики, слушали рояль и скрипку, вечерами, сидя в ярко освещенных, приукрашенных для вечерних гостей залах, требовали вина, закусок. Лидия искренно считала своими деньги, полученные от Жоржа на сбережение. Мигалов не протестовал. Затевала эти похождения всегда она. Она умела заказать ужин, знала названия кушаний, умела держать себя с официантами. Без нее он не решился бы зайти в ресторан вечером и сесть за стол с искусственными пальмочками. Он не знал, сколько у нее денег, надолго ли их хватит — на месяц, или, может быть, завтра уже придется сесть на хлеб с водой.

На Лидии появилась, как на англичанке, тунгусская серая дошка с горностаевыми кисточками по вороту, а на ногах — унты. Значит, есть еще кое-что. На нее заглядывались мужчины и вчерашнему младшему смотрителю было неловко под перекрестным огнем господских глаз. Однажды к столику в углу залы, за которым всегда сидели Мигалов с Лидией, подошел холеный и красивый господин, изысканно-свободно кивнул головой и положил на стол записку: «Просим вас, мадам, в нашу компанию». Она прочитала и молча передала Николаю. Он неуверенно глядел на подругу, не понимая, чего она от него хочет. Она нехорошо рассмеялась.

— Какой же ты горняк после этого. Жорж встал бы и дал ему по морде, а ты не знаешь, что делать!

Пожав плечами, господин отошел к своему столу и весь вечер сидел спиной к опасной даме. Уходя, Лидия остановила у вешалки пробегавшего мимо официанта: не знает ли он, кто этот господин. Тот сначала не хотел назвать его, но так как Лидия часто давала щедро на чай, оглянулся и пробормотал:

— Управляющий прииском, не знаю каким, по фамилии Тин-Рик, американец.

По пути домой Лидия продолжала недоумевать: поведение друга казалось невероятно обидным.

— Такой подходящий случай дать по бритой морде, и ты упустил. Тебе все равно, как обращаются с твоей женой. Неужели тебе надо разъяснять, что это значит, когда подходит подобный субъект и приглашает!

Николай с этого знаменательного вечера в ресторане начал кое-что понимать. Перестав быть самим собой, он не сделался еще тем, чем стремился быть. Последние события разрушили его мир, но не дали взамен пока ничего. И он не протестовал, когда Лидия заявила ему, что самым лучшим воспоминанием для нее в конце концов останется сценка в ее квартире на прииске, когда по подложной записке явился Федор Иванович и потом пил водку с Жоржем. По крайней мере, смело и остроумно. Она чувствовала уже приступы разочарования в своем друге, но еще боялась сознаться в этом.