Чтение онлайн

— Я вам накрою в столовой, тут же, простите, неудобно… Всё простое, деревенское.

— Ничего, миссис Дженкинс, — я остановила ее, потянувшись за простой глиняной кружкой. — Я бы хотела поесть вместе с вами.

Я села на скамью у большого кухонного стола, иссеченного ножами и покрытого старой клеенкой. Миссис Дженкинс налила мне мутноватый травяной чай и поставила миску с густой кашей.

— Как дела в поместье? — спросила я, стараясь говорить мягко. — Честно.

Миссис Дженкинс тяжело вздохнула, садясь напротив.

— Тяжело, мисс, — она беспомощно развела руками. —Дров осталось на неделю, от силы. Крыша в старом крыле течет. А самое страшное — мастерские...

Она замолчала, глядя на пар, поднимающийся от чашки.

— Ваша матушка, покойная Лисандра, она бы знала, что делать, — голос ее стал тише, но теплее. — Она не боялась испачкать руки. Помню, бывало, придет в маслобойню, смеется: «Давайте, Гримз, покажите, как вы там с этим упрямым камнем управляетесь». Или в огороде этом своем копалась, с травами разными экспериментировала. Говорила, что в каждом растении дремлет сила, нужно только суметь ее разбудить. После нее... все как-то потухло. Мадам Тревис уже давно не выделяла содержание на поместье, а в те годы, что выделяла — забирала всю выручку подчистую, не вкладываясь ни в кристаллы, ни в обновление оборудования или ремонт…

В этот момент дверь на кухню скрипнула, и в проеме возникла массивная фигура. Мужчина лет пятидесяти, в замасленной кожаной куртке, с руками, испещренными старыми ожогами и следами машинного масла. Он остановился, увидев меня, и его густые брови нахмуренно сдвинулись.

— Гримз, — отрывисто представился он, не протягивая руку. — Инженер. Извините, светским приветствиям не обучен.

— Элис, — кивнула я, чувствуя его настороженность. — Рада знакомству.

— Увидим, — буркнул он в ответ и прошел к плите, наливать себе чай.

Вслед за ним, робко крадясь, вошел худой паренек лет шестнадцати. Его лицо было испещрено свежими мелкими прыщами, а взгляд упорно избегал встречи с моим.

— А это Лео, — пояснила миссис Дженкинс. — Помощник в ткацкой.

— Здравствуйте, мисс, — пробормотал он, сжимая в красных, огрубевших пальцах краюху хлеба.

— Здравствуй, Лео, — мягко ответила я.

Гримз, отпив чая, повернулся ко мне.

— Все артефакты разряжены, запас магической пыли давно иссяк. Работаем почти вручную, — он сказал это без эмоций, констатируя факт. — Если вы ждете чуда, мисс, то его не будет.

— Я и не жду чуда, мистер Гримз, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я жду, когда мой инженер и его помощник покажут мне, что у нас еще есть. А потом мы вместе подумаем, что с этим делать.

Он что-то хмыкнул в ответ, но в его глазах мелькнул слабый огонек интереса — или, может быть, это было просто отражение пламени свечи.

После завтрака Гримз, молча кивнув, пригласил меня с собой. «Чтобы вы понимали масштаб бедствия, нужно увидеть всё целиком», — бросил он на ходу, ведя меня через двор.

Мы вышли к заброшенным полям. Гримз махнул рукой на заросшие сорняком грядки.

— Начиналось всё здесь. Раньше, с «Посевником», лен всходил ровными рядами, стебли — один в один, сорняки не росли. Теперь сеем как придется.

Он повел меня к заросшему пруду.

— Дальше — мочка. Раньше «Роса» делала свое дело за трое суток. Без этого артефекта и результат соответствующий, приходится мочить неделями под дождем.

В сарае с трепальными машинами он лишь хмыкнул:

— «Гребень» тут лежит мертвым грузом. Раньше сам отсекал всё лишнее, оставляя только лучшее волокно. Теперь вручную перебираем, что есть.

В маслобойне он с силой пнул массивный кварцевый диск в основании пресса.

— «Жмыхобой» работал так, что масло текло рекой. Чистое, золотое. Смотрите, как сейчас... — Он сгорбился, налегая на рычаг. Из-под пресса медленно, густыми каплями, сочилась мутная жидкость. — Теперь вот это.

В ткацкой царил полумрак. Лео робко сидел за станком.

— И вот финал. — Гримз взял в руки челнок с мутной кварцевой линзой и хрустальным камнем. — «Уток». Раньше видел нити, вел их идеально. Теперь... — Он бросил челнок на станок. — Теперь мы слепые. Ткем дерюгу.

Он обвел взглядом руины своего царства, и его голос стал глухим, усталым до предела.

— Всё дело в пыли, мисс. Магической пыли. Её не стало. Раньше мы её не экономили — подзарядил артефакт, и он работает. А теперь... — Он развел руками. — Теперь её нет. Ни на посев, ни на мочку, ни на отжим. Пыль нынче — дороже золота.

— Нам нужна пыль, — повторила я мрачно. — Поняла.

Дальше я начала осмотр. Главный дом, двухэтажный, с длинной галереей вдоль второго этажа, нуждался в ремонте: черепица на крыше местами просела, а ставни на некоторых окнах висели косо. Пыль лежала пушистыми слоями на спинках стульев, протертых до дыр. На каминной полке застыли фарфоровые пастушки с отбитыми руками. Воздух был спертым, пах старой бумагой, затхлостью и гниющим деревом. К дому примыкали хозяйственные постройки: каменная маслобойня, длинный низкий корпус ткацкой мастерской, старая оранжерея с пыльными стеклами.

Кладовая встретила меня густым, прохладным воздухом, пахнущим сушеными травами, воском и старой, добротной древесиной. В отличие от других комнат, здесь царил относительный порядок — полки были аккуратно выметены, а немногие оставшиеся припасы расставлены с тщательной заботой. В углу стоял небольшой бочонок с медом, бережно запечатанный слоем воска. Рядом, на полке, выстроились в ряд несколько банок яблочного варенья; на каждой этикетка, выведенная аккуратным почерком миссис Дженкинс: «С ягодами бузины, 2-е лето». Лук и чеснок, сплетенные в тугие золотисто-розовые косы, украшали стены, а с потолка свисали пучки сушеного чабреца и мяты. Хотя запасы были скудными, в каждой банке, в каждом зернышке чувствовалась чья-то заботливая рука, пытавшаяся сохранить крупицы былого достатка.

Маленькая библиотека, которую когда-то делили отец и мать, теперь представляла собой печальное зрелище. Пахло здесь пылью, старым пергаментом. Полки, ломящиеся от книг, казались нетронутыми — фолианты по земледелию, травники, труды по алхимии и истории магии стояли плотными рядами. Но столы и подоконники были завалены хаотичными стопками счетов, деловых писем с суровыми печатями кредиторов и черновиками.

Длинная галерея второго этажа утопала в полумраке. Двери в спальни были распахнуты. Лестница на чердак скрипела под ногами, словно жалуясь на незваного гостя. Под самой крышей воздух был густым и спертым, пахнущим старым деревом, сухой пылью и временем. Здесь, в полумраке, сквозь которую резали лучи света из щелей в кровле, хранилось нетронутое прошлое поместья. В углу, накрытые холстиной, стояли дубовая колыбель и маленький стульчик с вырезанными зайчиками. Рядом — сундук с детскими игрушками, их краски давно поблекли. На старом мольберте застыл незаконченный пейзаж — кто-то так и не дописал синеву неба над льняными полями.

Я нашла старый кабинет отца в западном крыле дома, с выходом в заросшую оранжерею. Комната была завалена хламом: сломанные садовые инструменты, горшки, кипы пожелтевших счетов и деловых бумаг. Но здесь был массивный дубовый стол, тяжелое кожаное кресло с протертой обивкой и огромное окно от пола до потолка, выходящее в стеклянную галерею оранжереи. Дверь в оранжерею заело, и мне пришлось нажать на нее плечом. Стеклянное помещение встретило меня стеной влажного, пряного воздуха, густо замешанного на запахе сырой земли, гниения и буйной, неухоженной жизни. Стекла были мутными, многие разбиты, и сквозь них прорастали побеги дикого плюща и бузины. Под ногами хрустели черепки разбитых горшков. Но среди этого хаоса, у восточной стены, теплилась жизнь — там цепко держались за существование одичавшие кусты мяты, шалфея и лаванды.