Звезды чужой стороны
Шрифт:
Аги возилась с клиенткой довольно долго. Потом пришла еще одна, говорившая сочным басом, мне даже показалось сначала, что это мужчина. Ей захотелось вымыть голову, и Аги бегала в комнату греть воду на электрической плитке. Каждый раз она прикладывала палец к губам, предупреждая меня о молчании. Я кивал головой: хорошо, хорошо!
Потом вдруг за портьерой я услышал топот, шум, смех, немецкое «гутен таг» и отпрянул к стене.
Но Аги справилась и с этой бедой.
– Что вам здесь надо? – закричала она. – А ну, пошли вон! Здесь дамская парикмахерская. Дам-ска-я! Уходите отсюда, ну! А то сейчас как позвоню вашему начальнику, тогда увидите. Ко-ман-да-тур! – повторила она по-немецки.
Немцы, похохатывая, затопали к выходу.
– Свиньи! – громко сказала Аги, выпроводив их на улицу. – Так и лезут, так и лезут!
– Солдаты есть солдаты, – пробасила клиентка. – Я скажу мужу, он вам напишет по-немецки на дощечке: «Дамская парикмахерская».
– Благодарю покорно, – ответила Аги. – Тогда от них вовсе отбою не будет.
Было уже совсем темно, когда Аги, наконец, закрыла парикмахерскую. Она занавесила оконце в комнате и зажгла настольную лампу.
– Вот и все. Теперь ты мой гость, русский. Сейчас поставлю кофе.
– Не надо.
– Как хочешь… Все равно суррогат. – Она забралась с ногами на кушетку, скинула туфли. – Я посижу так. Ноги гудят. А ты оставайся на стуле.
– Хорошо.
– Расскажи что-нибудь.
– О чем?
– О России… О своей жене.
– У меня нет жены.
– Все сейчас так говорят.
– Нет, правда, спроси у капитана.
– Он капитан?
Я прикусил язык.
– Ты забавный тип. Краснеешь, как маленький. Ну, сказал бы, что у него прозвище такое.
Она улыбалась. Я придвинул стул к кушетке. Аги моментально вскочила.
– Нет, нет! Сиди, где сидел!
Я отодвинул стул. Она снова уселась на кушетку, настороженно наблюдая за мной.
– Ну рассказывай.
– Ты лучше спрашивай, а я буду отвечать.
– Вот представь себе, что я приехала к тебе в гости, в твою Сибирь. Куда ты бы меня повел? Ну, куда у вас парни ходят с девушками?
– Кто как… В загс, например.
– Сакс? – повторила она. – Что это?
– Как тебе сказать… Кино такое.
Она фыркнула.
– Тоже нашел, что показывать! У нас своих полно.
– Но это особое кино.
– О, я знаю! – воскликнула она. – Дневное, да? Я недавно читала в газете.
– Слушай, Аги, – набрался я храбрости. – Научи меня танцевать.
– Хитрый! – она погрозила пальцем.
– Нет, в самом деле. Я соврал тогда, что разучился. Я совсем не умею.
– Ты мне все врешь.
– Нет, честное слово, нет!
В это время электрическая лампочка начала медленно гаснуть. Нить в ней сделалась сначала золотой, потом розовой, потом красной, потом вишневой. В комнате стало темно. Я едва различал лицо Аги, хотя она сидела в двух метрах от меня.
– Опять там что-то на станции, – тихо произнесла Аги. – Последнее время очень часто.
Рука ее белела совсем рядом, на краю кушетки. Я подался вперед, не подвигая стула, и осторожно коснулся ладонью ее пальцев. Они были мягкие и теплые.
– Это нахальство! – пальцы в моей ладони дрогнули. – Если ты только посмеешь…
– Нет, Аги, нет!
Я хотел, чтобы она поняла меня. Больше ничего мне не надо. Только держать ее руку в своей. Мне было так спокойно, так хорошо. Лишь почему-то бешено билась кровь в висках и вдруг пересохло во рту. Губы шуршали, словно бумажные.
Она не оставила руки. Не вырвала, не выхватила грубо, а потихоньку освободила.
– Не надо, русский.
Голос ее прозвучал приглушенно, просяще, даже жалобно. У меня сжалось сердце. Я убрал руку с кушетки и откинулся на спинку стула.
Она встала, нащупала ногой туфли.
– Все! Пора спать! – голос ее снова был решительным и безапелляционным. – Ты ляжешь здесь, я там.
– Может, лучше…
– Я сама знаю, что лучше.
Она приподняла сиденье кушетки, кинула на стул одеяло, простыню.
– Тебе. А подушка мне. Под голову положишь пакет.
И вышла в помещение парикмахерской, прикрыв за собой дверь. Я слышал, как звякнул ключ.
Потом, когда я лежал на узкой, неудобной кушетке, тщетно пытаясь заснуть, из-за закрытой двери раздалось негромкое:
– Русский! Ты спишь?
– Нет.
– Надо спать.
– Не получается.
Она помолчала немного, потом сказала:
– А все-таки ты очень…
– Забавный тип?
– Да. Именно это я хотела сказать… Там на ящике фонарик, если потребуется… Спокойной ночи!
– Спокойной ночи, Аги, – ответил я.
Это была уже пятая моя ночь во вражеском тылу.
Мне приснился сон – наверное, первый раз за все годы войны. Как будто стою я на парашютной вышке в нашем городском парке. Над головой белый купол. Прыжок, привычное ощущение легкости в груди… Но что это? Вместо того чтобы опускаться вниз, я плавно поднимаюсь в воздух.
Лечу! Удивительное чувство невесомости приводит меня в восторг. Все выше, выше… Далеко внизу остались металлические кружева парашютной вышки, зеленые аллеи парка, серые невзрачные крыши домиков старого города.
Вот и ровные прямоугольники заводских зданий плывут мне навстречу, соблюдая дистанцию, словно корабли на параде. А слева наша гордость – новый рабочий район, построенный на пустыре, сплошь четырех- и пятиэтажные дома, не виданные раньше в нашем деревянном царстве. Соцгород, социалистический город – так мы нарекли поселок, вкладывая в это название свою страстную мечту.
Лечу, лечу… Такие сны мне часто снились в детстве. Отец говорил: «Растешь, Сашок! Если снится полет – значит, растешь!»
Полет закончился неожиданно. Еще находясь в воздухе, я ощутил легкое прикосновение к плечу. «Аги», – подумал я, просыпаясь. Но глаза не открыл: пусть она считает, что я еще сплю.
Рука несколько раз хлопнула меня по плечу. Я лежал, не шелохнувшись, с трудом сдерживая улыбку.
– Ну и силен ты спать, парень!
Мужской голос!
Продолжая лежать лицом к стене, словно и не проснулся, я незаметно сунул руку под пакет, служивший мне подушкой, где лежал пистолет.