Книги из серии "Чудеса в решете"

— Во первых, — категорически заявил я, — ничто не помешает этому рыжему, если он, действительно, встретить свою мать — заняться какой-нибудь другой более полезной деятельностью, a во вторых — ты, кажется, выпил вина больше, чем нужно. Приятель пожал плечами. — Во первых, этот парень уже ничем другим…

— Виноват, — перебил Новаковича один из слушателей, очень изумленный. — Кто же это мог отвечать ему: «Не сдамся»!? Ведь человек-то ваш был сделан из мольберта и тряпок?.. — Ах, да… Вы спрашиваете, кто отвечал: «Не сдамся!?» Гм… да. Это, видите-ли, очень просто: это сестра моя отвечала. Она, как раз,…

— Чёрт тебя разберет, что ты говоришь, — рассердился охотник. — Действительно, — согласился мужичонка. — Вам не понятно, как вы с дальних дач, a наши Окромчеделовские меня ни в жисть не забывают. «Еремей, нет ли чего новенького? Еремей, не освежился ли лепретуарчик. Да я на эту, может, хочу глянуть,…

— Ну? Есть? — Нет. Ума не приложу, куда портсигар закатился. Ну, очнулись, молодой человек? — Да я… — Что «вы», что «вы»?! Говорите скорей, некогда… — Да я не за операцией пришел, а от вашей супруги… Со счетом из башмачного магазина. — Что же вы лезете сюда? Только время отнимаете! Где же счет?…

* * * Заведующая «институтом красоты» встретила графа Бырдина очень радостно, но сейчас же осеклась, увидев его мрачное расстроенное лицо. — Граф! — вскричала она. — Ваша супруга… — Увы! — глухо произнес граф. Он вынул журнал, показал его притихшей хозяйке и потом, сложив умоляюще руки, простонал:…

— Э! Стоит ли говорить об этом, — махнул рукой незнакомец. Подсел поближе к окну, развернул мой журнал и погрузился в чтение. II. Езда в вагоне без чтения — очень скучная штука, Незнакомец читал, a мы с Незапяткиным клевали носом, изредка перебрасываясь ленивыми отрывочными фразами. — Когда будем…

И, благодаря этому, столько народа, заслуживающего быть битым, остается не битым, что нравы грубеют, и жизнь делается еще тяжелее. Наибольшая же трагедия — это те анекдоты о моем уме, находчивости и сообразительности, которые будут рассказываться и приводиться в газетах (отделе «смесь») после моей…

— А стихи, действительно, звучные? — спросил осторожный Передрягин. — Да, звучности в них не мало, — неопределенно ответил Панасюк. — Вот вы сами услышите… — Да уж пора, — раздался рев голосов. — Десять минут прошло. — Рассказывайте, Панасюк! — Декламируй, Панасище. — Извольте, — согласился…

Один человек решил жениться. Мать. — Я женюсь, — сказал он матери. Подумав немного, мать заплакала. Потом утерла слезы. Сказала: — Деньгами много? — Не знаю. — Ну, хоть так, тряпками-то — есть что-нибудь? Серебро тоже понадобится, посуда. А то потом хватишься — ни ложечки, ни салфеточки,…

— Видал? — нервно дернув уголком рта, спросил Воздуходуев. — Еще одна. И мне жалко ее. Барышня, дочь хороших родителей… А вот, поди ж ты! — Неужели придет?! — Она-то? Побежит. Сначала, конечно, борьба с собой, колебания, слезы, но, по мере приближения назначенного часа — роковые для нее слова: «Воздуходуев,…

— Странно… Раньше ты говорила, что не хочешь плодить нищих. Теперь, когда я богат… — Сережа! Я для тебя же не хочу быть противной! Мне двадцать седьмой год, и я… Сережа! Одним словом — время еще не ушло! Святое материнство! В 48 лет — Доктор! Помогите мне — я хочу иметь ребенка!!! Понимаете?…

— Екатерина Николаевна, — горько смеется Мушуаров, — телефон многие ругают, но вот вам одно из его преимуществ: вы со мной говорите, слышите сейчас мой голос, но удержать меня от того, что я задумал, изменить мое решение — вы не можете! Когда вы повесите трубку, то через пять минут… Голос его срывается…

— Семидесятого. Горько мне, братцы. — Ну, что ж, — пожал плечами Вострозубов. — Ты нам признался, и это тебя облегчило. Если больше никаких грехов нет… — Нету грехов? У меня-то? — застонал Мохнатых. — А банковская операция с купцом Троеносовым — это что? Это святое дело, по-вашему? — Постой, —…

— Это я нарочно назвал вас Марьей Николаевной, чтобы посмотреть: ревнивая ли вы? — Да уж вы сумеете вывернуться. Вас на это взять. И своеобразная гордость прозвучала в голосе Ольги Николаевны. Будто она уже начала гордиться своим собеседником. — Так о чем же вы так задумались? — О чем? Вернее…

— Пойдем. Желание поразить этого человека пропало во мне. Я вяло водил его за руку и не менее вяло указывал вялым пальцем: — Исаакиевский собор. Полтораста миллионов обошелся. Сельдяев значительно поджимал губы и, подняв одну бровь, спрашивал: — С землей или без земли? — А это вот Нева. Видите?…

— Да, но раз такое правило, я, как ответственное лицо, не могу рисковать. — Милый! Да разве же я не согласен!? Зверь я, что ли?! Бегемот какой-нибудь? Я согласен! Но тут, изволите видеть, есть одно маленькое «но»… Вы, конечно, ответственное лицо, но — вы слышите это «но»? но никто не имеет права делать…

— Что? — Сахар. — Ну его. — Странно. Неужели и салфетка для вас пустой звук? Видите, какая? — Да. Грязная. — Святая грязь! Однажды проникновенный творец «Лошадиной фамилии» ел у себя в Мелихове кисель. И вдруг ложкой как тяпнет по тарелке!.. — Зачем? — изумился я. — Это у него бывало. Задумается,…

Что? Голова болит? Я вам еще не надоел своей. болтовней? А? Что? Почему же вы молчите? Послушайте! Я спрашиваю; a вам еще не надоел своей болтовней? Нет? Ну ладно. Посидеть еще две минуты, вы говорите? Ну, посижу. Ах, да! Еще одна тема у меня для вас есть… Что? И тут нельзя курить? Почему? Тут же нет…