Чтение онлайн

Даже в XVII веке для Испании был характерен регионализм, чисто средневековое восприятие себя как части единой державы только через собственное отношение к центральной власти, королю. Осознание себя как части страны рождалось из воспоминаний о веках Реконкисты, когда единственным независимым оплотом испанцев оставалась Страна Басков, у которой христианская Испания медленно, по частям отвоевывала назад свои земли, захваченные арабами и маврами. Объединение Испании было оформлено в 1479 году в виде брачного договора между так называемыми католическими королями – королем Арагона и королевой Кастилии. По красочному определению К. Маркса, «это было время, когда влияние Испании безраздельно господствовало в Европе, когда пылкое воображение иберийцев ослепляли блестящие видения Эльдорадо, рыцарских подвигов и всемирной монархии». Новый миропорядок, который начал создаваться после объединения страны, был смоделирован по образцу «идеального» государства рыцарей, все силы которых отдаются борьбе за христианскую веру. Средневековая по своей сути структура выдвигалась в качестве основы для конструируемого миропорядка, а цементирующей силой являлась религия, христианская вера, которая в оборонительно-наступательном союзе испанских государств выполняла функции метаязыка при общении. Церковь попадала в прямое подчинение светской власти. Испанский монарх стал главным поборником веры, главным крестоносцем и хранителем христианства. Испания видела себя страной вечных крестоносцев, которая призвана нести «свет христианства» всем другим народам и внушающая им это любыми способами. Этот мираж вдохновлял многих – от деятелей инквизиции до гуманистов, от королей до солдата. Испанская корона считала себя святее папы в буквальном смысле этого слова. Переход в колониальную эру страны, не отряхнувшей с себя пыли Средневековья, сообщал ее «исключительности» какой-то мистический налет. Распад испанского величия был долгим процессом. От империи, в которой всегда светит солнце, от страны, играющей главенствующую роль в Европе и господствующей на море, постепенно ничего не осталось. В XVII веке Испания стала второразрядным государством. Богатство и золото колоний были потрачены на войны. Но неудачи и провалы внешней политики не повлияли на формы управления государством. Неудачи рассматривались как наказание за отступничество от чистоты веры. Испания стала центром Контрреформации. Внутренняя жизнь дворца оставалась неизменной. Монарх, как ему положено, покровительствовал искусству, посылал экспедиции в Италию для пополнения коллекций дворца. Лучшие художники и скульпторы работали при дворе. Золото Америки позволило правящим классам и королевской власти Испании пренебречь развитием отечественной промышленности и торговли, исчезали и приходили в упадок целые отрасли производства. Нищета народа особенно бросалась в глаза на фоне непомерной роскоши знати и высшего духовенства. Королевский двор разъедала язва фаворитизма: никаких налогов и займов не хватало для покрытия расходов двора, грандов и армии. Наличие огромного количества идальго не свидетельствовало о зажиточности – во времена Реконкисты дворянство выдавалось, как ордена, за храбрость и преданность.

Филипп IV не отступил от принятой традиции и продолжал сбор произведений искусства. В Италии он приобрел полотна Веронезе, Тинторетто, Якопо Боссано, «Автопортрет» Дюрера. Заказывал картины Питеру Паулю Рубенсу, испанцу Хусепе де Рибера. В 1655 году Филипп IV завещал частные художественные коллекции испанских королей государству: отныне их нельзя было дарить, продавать или вывозить за границу.

Невозможно описать, как ко второй половине XVIII века деградировала испанская аристократия. «У нас нет умов», – писал граф-герцог в официальном документе, и то же самое повторял Филипп IV, когда, удалив графа-герцога, взял на себя всю полноту власти. «Письма иезуитов», относящиеся к этим годам, свидетельствуют о том, что испанцы отдавали себе отчет в никчемности своей знати. Она утратила всякую творческую силу. Она оказалась беспомощной не только в политике, управлении страной и военном деле, но даже не способна была обновлять или хотя бы с изяществом поддерживать правила повседневного существования. Таким образом, знать перестала исполнять основную функцию любой аристократии – перестала служить примером. А без образцов, подсказок и наставлений, исходящих сверху, народ почувствовал себя лишенным опоры, оставленным на произвол судьбы. И тогда в очередной раз проявилась способность самого низкого испанского простонародья – fare da se, жить самому по себе, питаясь своими собственными соками, своим собственным вдохновением. С 1670 года испанское простонародье начинает жить, обратившись внутрь самого себя. Вместо того чтобы искать правила вовне, оно понемногу воспитывает и стилизует свои собственные, традиционные (не исключено, что тот или иной элемент заимствуется у знати, но и он переиначивается согласно народному стилю) правила. Знать уже не могла служить примером, и примеры стали поставлять театральные подмостки. «И кто может сомневаться, – говорил тот же Саманьего, – что подобным образцам (театральным) мы обязаны тем, что следы низкопробного молодечества, «махизма» обнаруживаются и в самых просвещенных и высокопоставленных особах… в их шутовских нарядах и ужимках». Изменился весь строй испанской жизни, в этом не столько был виноват пример, который подавала Франция, сколько перемена в характере придворных нравов, являющихся до тех пор образцовым выразителем культурного состояния страны. Разврат и пороки существовали при испанском дворе и раньше, как и повсюду во все времена, но при этом они не были лишены известной величественности и были облечены в тот строгий стиль, благодаря которому двор и придворные не переставали быть своего рода неприступными для простых смертных. Однако царствование Карла IV, Марии-Луизы и Годоя существенно нарушили эту своеобразную гармонию. Маска была легкомысленно сброшена, и все вдруг увидели на престоле не богоподобных монархов, для которых общий закон не писан, а самых обыкновенных ничтожных людей с пошлыми и уродливыми пороками. Испанская аристократия, всегда проявлявшая склонность к независимости, перестала чувствовать над собой железную руку абсолютизма и подняла голову, тем самым помогая разрушить то, что составляло венец государственного строя Испании. Неуважение к королевской чете стало выражаться открыто.

Начало девятнадцатого века стало тяжелым временем для испанцев. Жестокая и продолжительная война с наполеоновской Францией; так называемая гуэрилла – война за независимость, тянувшаяся до окончательного падения Наполеона…

Но и в тяжкие времена находится время человеческому счастью – в 1805 году сын Гойи Хавьер женился на Гумерсинде – дочери одного из первых граждан Сарагосы Хуана Мартина де Гойкоечеа. Счастливый отец и свекор написал серию из семи круглых миниатюр, изображающих членов семьи Гойя – Гойкоечеа.

В конце 1807 года, когда Гойя был занят заказами короля, французские войска вошли в Испанию. Ссылаясь на намерение осуществить совместное вторжение в Португалию, они пересекли границу с согласия правительства и королевства. В марте 1808 года в Аранхуэсе в 50 км к югу от Мадрида, где располагалась летняя резиденция испанских королей, произошло народное восстание. Всесильный Годой был арестован. Интересно, что общая стоимость имущества, конфискованного у князя Мира, превышала годовой бюджет Испании. Карл IV отрекся от престола, и его место 19 марта 1808 года занял Фердинанд VII. Вскоре Наполеон уговорил Фердинанда VII и его родителей уехать в Байону, где как отца, так и сына обязали отречься. Когда Фердинанда, а также принцев Карлоса и Антонио вывозили из Мадрида в Валансэ, толпа на площади пыталась вмешаться и отбить Карлоса, но по приказу Мюрата была расстреляна. Вместо арестованных королей Наполеон назначил на трон Испании своего брата Жозефа (по-испански – Хосе). 2 мая народное возмущение в Мадриде ознаменовало начало испанской войны за независимость. (Мятеж и репрессии, последовавшие в тот день, позже были увековечены Гойей в двух знаменитых картинах – «Разгон мамелюков» и «Расстрелы в Монклоа».) Все слои населения – военные и граждане, в т. ч. мужчины, женщины и дети – подвергались опасности, и любой вид вооруженного сопротивления против врага считался законным. Когда производство остановилось, начался голод, и улицы заполнились трупами и умирающими. Гойя был свидетелем ужасов – увечий, насилий, истязаний, казней и смертей от голода, и в серии, известной как «Бедствия войны» (более полное название – «Роковые последствия кровавой войны с Бонапартом и другие капричос»), запечатлел страдания своего народа.

Отрекшиеся от престола Карл и Мария-Луиза были препровождены во Францию. Большую часть времени они прожили в Компьене.

15 июня 1808 года французы осадили Сарагосу. Осада длилась до 14 августа. Не успели ее снять, как началась вторая осада. После многочисленных артиллерийских обстрелов и пожаров город с почти двухтысячелетней историей был взят. За два месяца в стенах Сарагосы погибло более пятидесяти тысяч человек.

В городах одна власть сменяла другую, по дорогам бродили мародеры. Вельможи терялись в догадках – к кому выгоднее примкнуть. Граф Лабисбаль в ожидании возвращения Фердинанда VII даже умудрился на всякий случай послать к королю доверенного офицера сразу с двумя письмами – в одном с похвалами конституции, а в другом – с резкими нападками на нее же.

Метания и сумятицу тех дней очень хорошо иллюстрирует история с «Аллегорией Мадрида». В 1810 году Гойя на медальоне в мадридской ратуше создал заказанную ему композицию «Аллегория города Мадрида», в которой по имеющейся гравюре изобразил Жозефа Бонапарта. Это произведение глухого художника претерпело целый ряд метаморфоз. Сначала в 1812 году после битвы при Саламанке и отступления французов из Мадрида портрет Жозефа был заменен в медальоне словом «Конституция». Когда в 1813 году французы возвратились, было возвращено лицо Жозефа, а после окончательного изгнания оккупантов его вновь заменили словом «Конституция». Во времена реакции при Фердинанде VII крамольное слово снова убрали, освободив место для портрета короля, но в 1841 году произошла обратная замена. И наконец в 1871 году было принято окончательное решение: написать в медальоне слова «Второе мая» – именно в этот день произошло народное восстание в Мадриде в 1808 году.

В 1812 году жена Гойи Хосефа умерла после принятия в католической церкви Святого таинства соборования больных и была похоронена на кладбище Фуэнкаррал. Изоляция, в которой оказался художник из-за глухоты десять лет назад, со смертью жены усилилась.

После поражения в Витории в июне 1813 года французы покинули Испанию, и многие офранцуженные испанцы последовали за ними. Фердинанд VII, которому особым договором, заключенным в Валансэ, за несколько месяцев до отречения Наполеона была возвращена корона, вернулся в Мадрид 22 марта 1814 года, полный накопившейся злобы. 4 мая он заявил о непризнании конституции 1812 года, распустил кортесы и в течение недели издал 60 декретов, отменяющих демократические решения испанской революции. Были аннулированы все акты кортесов, восстановлены все старые учреждения, в том числе инквизиция, возвращены иезуиты, восстановлен абсолютизм. В ночь на 10 мая были проведены массовые аресты. Из друзей Гойи были арестованы поэты Кинтана-и-Гальего, актер Майкес, который сошел с ума и умер в тюрьме.

Гойю, как и многих других, укрыл от гнева короля Хосе Дуасо-и-Латре – отец друга семьи Гойи.

Затем была создана Комиссия для следствия по лицам, подозреваемым в сотрудничестве с оккупационным правлением. Среди таких подследственных оказался и Франсиско Гойя, который занимал пост художника двора Хосе Бонапарта. Гойя, вызванный в Трибунал реабилитаций, сумел оправдать свое поведение во время оккупации. Он был объявлен невиновным и восстановлен в роли художника Палаты.

Казалось бы, его оставили в покое. Но чем дольше он жил, не без тщеславия надеясь сравняться с Тицианом в творческом долголетии, тем меньше у него оставалось иллюзий и друзей (недавно умер его лучший и очень давний друг Мартин Сапатер-и-Клавериа), тем глубже он уходил в себя. В 1814 году Хавьер и Гумерсинда, встревоженные тем, что за больным отцом ухаживает лишь старый слуга, предложили ему в качестве экономки их дальнюю родственницу Леокадию Сервилию Вейс, которая вскоре и переехала в его дом вместе с сыном Гильермо. Несмотря на возраст и глухоту, художник все еще был способен привлекать внимание женщин, и вскоре после приезда Леокадия стала не просто скрашивать его одиночество, но и родила ему в том же году дочь Марию дель Росарио. В 68 лет Гойя снова стал отцом, и ему пришлось это по душе. Он сильно любил детей, особенно Марию.

Однако его проблемы на этом не закончились. В 1815 году была, наконец, разобрана ранее конфискованная коллекция Годоя, и восстановленная инквизиция (которая была незаметно упразднена королем Жозефом I) обратила внимание на «Мах». Художника вызвали в Мадридский трибунал для опознания и объяснения цели создания картин (протокол допроса не сохранился). Немудрено, что святые отцы оказались шокированы картиной – после Веласкеса никто в Испании не решался изображать обнаженное женское тело.

Это было не первое столкновение Гойи с Санто Офисио – инквизицией, и прежде его критиковали за «Лос Капричос», и хотя подробности этого столкновения не известны, возможно, именно оно оказалось для 69-летнего художника действительно решающим. В это время Гойя совсем отдалился от общества. Он прекратил посещения собраний в Академии Сан-Фернандо, заперся дома и работал над «Глупостями», своей последней большой серией гравюр, той самой, в которой критика и сатира «Лос Капричос» достигла своего апогея, предлагая галлюцинаторное и кошмарное видение мира, религиозного фанатизма, преследования и упадка эпохи…

Гойя всегда был сложным и очень неровным художником. Своеобразие и сложность его искусства в значительной мере объясняются тем, что, в отличие, например, от искусства Давида, оно лишено четкой политической программности и более непосредственно связано со стихией реальной жизни, служившей для художника источником разнообразных творческих импульсов. Восприятие жизненных противоречий носило у Гойи характер стихийного протеста против социальной несправедливости, преломляясь через призму глубоко личного, субъективного переживания художника. Значительное место в творчестве мастера занимают гротеск, аллегория, иносказание. Однако даже произведения, с трудом поддающиеся расшифровке, в такой же мере овеяны горячим дыханием жизни, как и его работы с активно выраженным социальным началом. Как ни один из великих мастеров Испании, Гойя воплотил в своем искусстве трагедию и героические чаяния испанского народа, переживавшего в это время один из самых бурных периодов своей истории. Вместе с тем его творчество, отличающееся правдивостью, исторической конкретностью и глубоко национальным характером (что отметил еще В. В. Стасов), несет в себе и более широкое, универсальное содержание, поскольку в нем находят косвенно-ассоциативное выражение многие проблемы и трагические противоречия новой исторической эпохи. В какой бы области ни работал Гойя, его образные решения всегда были отмечены особым, художественным видением мира.

Летом 1818 года Гойя написал: «Честь художника очень тонкого свойства. Он должен из всех сил стараться сохранить ее чистой, так как от его репутации зависит его существование, с того момента, когда она запятнана, его счастье гибнет навсегда…»

В 1819 году умерли один за другим Карл IV и Мария-Луиза. Благополучно забытый своим народом Мануэль Годой жил во Франции, получал пенсию до 1851 года и писал мемуары «Воспоминания князя Мира», в которых пытался оправдать свою политику во время пребывания у власти.