Чтение онлайн

Моя следующая встреча со всеми ними окончательно перевернула мое видение мира — хоть с земли, хоть с наших высот — с ног на голову. Поводом для нее послужило то, что в их жизни появились наблюдатели — новая проблема, без которой у этой сумасшедшей компании года не проходило, но состав присутствующих навел меня на мысль, что стрессовое состояние все же вызывает привыкание, и для подъема духа и всеобщей мобилизации сил им уже требуется увеличение количества занесенных у них над головой мечей.

Даже наши с Франсуа старые знакомые изменились. В Танье появились несвойственная ей прежде решимость любой ценой добиваться своего. В Анатолии и Тоше — откровенные диссидентские замашки. В Стасе — манеры завсегдатая земли, причем именно славянской ее части, где руководящее кресло на любом уровне считается священным и не подлежащим критике престолом. В Марине — взгляд женщины Премьер-министра на совместном с оппозицией совещании своего кабинета по вопросу отражения общего врага.

В Марине всегда чувствовалась организаторская жилка, и в любой команде она естественно и неосознанно стремилась к положению лидера — что, собственно, и не давало ей ужиться с Анатолием, также естественно претендующим на ту же роль. И, как я увидела, она оставила ему спорные владения и создала себе свою собственную команду. Ее сотрудничество со Стасом определенно упрочилось, разве что центр тяжести в нем явно сдвинулся в ее сторону. Мне очень хотелось думать, что ее позиции укрепились за счет ангела-хранителя со странным именем Киса, долгожданное появление которого рядом с ней я могла только приветствовать.

А вот третий в ее команде… Им оказался не кто иной, как тот темный, которого пришлось отгонять от подопечной Тоши, которого Анатолий поклялся навсегда изгнать с земли, которого Марина довела до полного поражения, которого Стас и препроводил затем в его темные пенаты. Возможность его возвращения в их компанию, да еще и на правах равного всем, как мне показалось, ее участника, не представлялась мне даже в страшном сне. Но, тем не менее, они все мирно сидели за одним столом, перебрасывались, как обычно, едкими фразами и не всегда понятными мне эпитетами, а иногда даже понимающими взглядами и неохотными кивками поддержки…

Я подумала тогда, что — как ни банально это звучит — ничто не превращает противников в союзников быстрее и надежнее, чем возникновение общей угрозы. Которую все они увидели почему-то в ничем не примечательных и никому не известных у нас сотрудниках, направленных всего-то наблюдать за их детьми. И лишь только увидев одного из них, я по-настоящему поняла, что объединило всех этих совершенно несовместимых с первого взгляда ангелов и людей.

Игор оказался невозможно, невообразимо, сказочно замечательным. Да-да, я знаю, младенцы в его возрасте — в то время ему было около года — всегда замечательные. В них нет уже бессмысленности новорожденных, но еще есть открытость и непосредственность. В них уже есть сознательная ответная реакция, но еще нет осознанной потребности приспосабливаться к окружающему миру. Но этого ребенка не просто хотелось назвать ангелочком — он им, собственно говоря, был.

Когда у меня схлынуло первое восхищение его симпатичным личиком, я стала приглядываться к нему поближе. Кстати, он почти сразу же, без малейшего смущения и боязни попросился ко мне на руки — с виду в полной уверенности, что его желание будет понято и удовлетворено. Оказавшись у меня на коленях, он принялся оживленно разглядывать меня, издавать возбужденные звуки, то и дело дотрагиваясь до моего лица ручками и водя глазами между ним и лицами Таньи и Марины. Спустя некоторое время он, впрочем, успокоился и сосредоточенно нахмурился, смешно подергивая бровями и носом.

Причину такого необычного поведения я узнала чуть позже — эти фантастические дети уже умели чувствовать ангелов, и я, оказавшаяся в их женском окружении таковой первой, явилась для Игора полным откровением. Они уже даже умели беседовать — молча, по-своему, на мысленном уровне, пристально глядя друг на друга. О чем я тоже узнала только потом. Тогда же, впервые за все мое посмертное существование, меня затопило чувство жгучей зависти.

Не стану говорить, что вопрос о совместных с Франсуа детях никогда не приходил мне в голову. Но долго он там никогда не задерживался — слишком много было в нем неясности, слишком многое было против. Положение полукровок даже на земле никогда нельзя было назвать завидным, у нас тоже к таким случаям относились настороженно-неодобрительно, и мне совершенно не хотелось расшатывать прочность нашей с Франсуа жизни.

Кроме того, какое будущее могло их ждать? Я знала, что у нас их изучают, но где гарантия, что они когда-либо будут признаны в нашем сообществе? Если же такового все же не произойдет, какова степень вероятности, что они не зависнут — в самом прямом смысле слова — между небом и землей, превзойдя людей и не найдя поэтому себе места среди них? Я не считала себя вправе осознанно подвергать такой судьбе ни одно живое существо.

Не говоря уже о том, что я прекрасно отдавала себе отчет в том, что воспитание ребенка требует огромного количества времени и сил, и отрывать их от доверенного мне дела — хранения Франсуа — казалось мне пренебрежением своими прямыми обязанностями, если не преступной халатностью. Человеческие дети у Франсуа были и вполне удовлетворяли его потребность в проявлении отцовских чувств — моя же функция в его жизни состояла в том, чтобы без сбоев и отклонений довести его по ней до самого конца, после чего нас ожидала светлая, лучезарная вечность.

В отношении ее никаких особых планов мы с Франсуа никогда не строили, и в этом лежала еще одна причина моего нежелания производить на свет потомство, которое, скорее всего, окажется намертво привязанным к земле. Я надеялась, что после смерти Франсуа станет моим коллегой, но не хотела чрезмерно поддерживать его в этой мысли, чтобы избежать впоследствии ненужных разочарований. Окажись такое невозможным, я не исключала для себя возможности переквалификации, чтобы и в дальнейшем не расставаться с ним.

И в случае, если бы мы прочно осели у нас наверху, я бы без колебаний передала судьбу наших детей в их собственные руки — в конце концов, взрослые дети обязаны заботиться о себе сами. Но если бы нам пришлось время от времени посещать землю — в какой бы то ни было функции — я была почти уверена, что Франсуа не удержится, чтобы не поинтересоваться их дальнейшей судьбой, и сложись она недостойным образом, он переживал бы это крайне тяжело. Допустить хотя бы малейшую возможность чего у меня не было ни малейшего намерения.

Но в тот день, когда я впервые встретилась с Игорем, все эти твердые, глубоко выверенные соображения почему-то перестали казаться мне абсолютно и безусловно убедительными. С трудом оторвав глаза от этого чуда природы, я обвела ими лица тех, кого он не просто собрал вокруг себя, но и превратил в некое единое целое. И тогда я впервые нашла название тому выражению, которое отражалось, словно в зеркале, на всех них — безрассудная, отчаянная безоглядность.

В Анатолии она проявилась уже тогда, когда он в самом прямом смысле слова свалился Танье на голову — без малейшего учета того, как это может сказаться на ее состоянии, и без каких бы то ни было попыток подготовить ее к столь судьбоносной перемене в жизни. Впрочем, не стоит забывать, что перед этим он провел рядом с ней — я имею в виду, все в той же не поддающейся анализу части земли — не один год. Но если бы речь шла только о нем, я могла бы еще предположить, что он просто выбрал объект хранения и его местоположение, исходя из особенностей своего темперамента.

Но Тоша никогда не казался мне импульсивным. Наоборот, с первой же встречи он произвел на меня впечатление сдержанного, осмотрительного сотрудника, всецело преданного своему делу и всегда ставящего его во главу угла. Не стоит, правда, забывать, что лишь выйдя из невидимости и пожив жизнью этой непредсказуемой нации каких-то несколько месяцев, он позволил себе опуститься до безобразного выяснения отношений со своей подопечной. Но мне казалось, что затем он извлек требуемый урок из последствий пусть даже случайного нарушения профессиональной этики.