Чтение онлайн

— А что же ты сама не так давно нормальной человеческой жизнью жить не хотела? — процедила сквозь зубы Марина, глядя на Татьяну в упор.

— А ты меня с ними не равняй! — вспыхнула Татьяна. — И даже если равняй — только я тебе имею право сказать, как таким, которым тесно среди других, сложно на свете жить.

— Сложно, но можно! — ткнула в нее указательным пальцем Марина. — Сколько тебя все жизни учили… и мы тоже? Сколько ты со всеми ругалась, а жила все равно по-своему — и что, плохо у тебя получилось? Все, казалось, против тебя было, но ты никому не позволила за тебя свою судьбу решать!

— А если за них решают? — прошипела Татьяна.

— Девочки, честное слово, — решила, от греха, вмешаться я, — я им больше никакие идеи в головы впихивать не буду!

Они обе глянули на меня с выражением крайнего удивления.

— Я не знаю, кто там что решает, — вновь повернулась к Татьяне Марина, — но ты всю свою жизнь ныла, что тебя никто не понимает, что никто не хочет поддержать тебя в простом, обычном, естественном желании жить по-своему. А теперь что — сама тем же самым заниматься будешь? Станешь их под общепринятые правила подгонять, да еще и неизвестно, кем принятые?

— У нас, между прочим, очень простые правила, — обиделась я, — и никем они не приняты, а просто из жизни взяты. И даже под них я никого насильно не подгоняю, и от родителей такого не требую.

— Светка, я тебя обожаю! — рассмеялась вдруг Марина. — Насчет насильно — это ты хорошо сказала. А ты, Татьяна, подумай, — вновь обратилась она к уже покусывающей нижнюю губу Татьяне, — если ты имеешь право сказать, как нелегко жить необычным людям, то именно ты не имеешь никакого права из других необычных обычных кроить.

— Даже если их необычность опасна? — у Татьяны на лице опять мелькнула мучительная тень.

— Татьян, да что ты несешь-то, в самом деле! — не выдержала я. — Я за ними каждый день наблюдаю — ну, нравится им вдвоем играть, а другим — всем вместе, и все довольны, причем здесь опасность-то?

— Вот, — с довольным видом кивнула Марина, — видишь? Глас народа. И даже если ты права, то это — их опасность, и им решать, что с ней де… Я про потом! — замахала руками Марина, когда Татьяна чуть не задохнулась. — Светка, вроде, разговор про светлое будущее завела.

Я выпихнула их обеих из кухни с чаем и тортом в руках и велела звать всех остальных к столу. Пару раз, когда они чуть зубами друг на друга не клацали, у меня сложилось впечатление, что они говорят о чем-то таком, что я пропустила, но я решила, что, поскольку все эти страсти к настоящему явно никого отношения не имеют, то вот на будущее их и оставим. А там — или Татьяна бросит глупостями голову сушить, либо Игорь с Дарой простыми друзьями останутся, либо они сами скажут дорогим родителям свое веское слово о невмешательстве в личную жизнь подрастающего поколения.

Совсем скоро подошло лето, и наш садик на два месяца закрылся. Дара провела их в городе, а Игорь на месяц к морю с Татьяной и Анатолием уехал, а на другой — к Татьяниной маме загород. Я так поняла, что они виделись, да мы и все вместе пару раз на пляж выезжали, но первого сентября, вернувшись ко мне, они встретились так, словно, как минимум, год в разлуке были.

Всякий раз, видя своих малышей после лета, я глазам своим поверить не могу — и также не могу привыкнуть к столь резкой в них перемене. За каких-то пару несчастных месяцев они так вытягиваются, что я их с трудом узнаю. Кажется, что они весь год силы копят, чтобы пустить их летом в рост. Также случилось и с группой Игоря и Дары — остальные ребята к сентябрю подросли, и не только физически. Они тоже вдруг повзрослели, у них появилось много новых интересов, а также симпатий и антипатий, и они больше не играли все вместе, а разбивались на небольшие группки — так что стремление Игоря и Дары уединяться уже не так бросалось в глаза.

А они все также предпочитали общество друг друга, и, похоже, им было, чем поделиться после лета. Как ни странно, говорила большей частью Дара — как всегда, оживленно жестикулируя. Мне-то казалось, что, проведя безвыездно все лето в городе, она скорее будет слушать рассказы Игоря о море, но с другой стороны, Игорь никогда особо разговорчивым не был, а уж во время Дариных-то сольных выступлений и вовсе затихал, завороженно глядя на нее.

В какие тайны она с таким энтузиазмом его посвящала, выяснилось, когда в декабре у нее родилась сестра — совершенно неожиданно, по крайней мере, для меня. Летом, во время тех нескольких наших встреч я ничего не заметила, с сентября за Дарой только Тоша с Татьяной и Анатолием приезжать стал, а к Игорю на день рождения он и вовсе сам с Дарой приехал — Галя простудилась, что ли. Но вот что странно — после возвращения в садик Дара никому и словечком не обмолвилась о предстоящем событии, родители, наверно, из суеверных соображений велели ей не распространяться на эту тему. А вот Татьяна, между прочим, могла бы и намекнуть!

Дара к тому времени уже приближалась к пяти годам — и детей в таком возрасте появление брата или сестры всегда очень сильно меняет. Видя перед собой кого-то совсем крохотного и беспомощного, они впервые в жизни осознают себя взрослыми, старшими — я по Олежке помню. Младшие не просто интересуют их, как живая кукла, в них внезапно проявляется одно из самых лучших человеческих качеств — неистребимая потребность защищать и оберегать более слабого.

Не избежала такой перемены и Дара.

После рождения сестры и снятия, надо понимать, табу с упоминания о ней Дара только и говорила, что о маленькой Аленке — со всеми, кто готов был ее выслушивать. Слушать ее, разумеется, предпочитали девочки, и скоро Дара — впервые, по-моему, в своей жизни — ударилась в игру в дочки-матери, в которой она, разумеется, всегда исполняла роль строгой и требовательной матери многочисленного семейства.

Как нетрудно догадаться, Игоря такие игры не очень-то привлекали. Но с мальчишками он так и не сблизился — просто так гонять туда-сюда машинки или мяч ему было явно неинтересно, да и с Алешей с двумя его друзьями у него сохранялось состояние напряженного нейтралитета. Он снова стал замыкаться в себе — пока Дара направо и налево командовала своими «дочками», он отходил в сторону и принимался, как правило, за рисование.

Но даже в рисунках его постоянно просматривалось влияние перемен в жизни и отношении к нему Дары. Как правило, он изображал человечков — довольно много и по-разному сгруппированных, причем некоторые из них постоянно оказывались в углах рисунка. Мне казалось, что он таким образом пытается выразить, что чувствует себя исключенным — как из Дариных игр, так и из сферы ее новых интересов. Судя по его подавленному виду, он уж точно не одну большую счастливую семью рисовал.

И даже когда Дара все же удостаивала его своим обществом и снова принималась тараторить без умолку, он слушал ее все с тем же мрачным видом и с выражением какой-то почти обиды на лице. А когда она снова отбегала от него, он временами пытался — по ее примеру — и себе некую благодарную аудиторию вообразить. Усаживался прямо на пол, обхватив руками колени и отвернувшись в сторону какого-нибудь угла, и принимался шевелить губами, глядя в одну точку ничего не видящими глазами, словно обиды свои кому-то изливал.

Дозваться его в такие моменты мне никак не удавалось — он делал вид, что не слышит меня, до тех самых пор, пока я прямо к нему не подходила. А у меня прямо сердце кровью обливалось на него смотреть. Однажды я даже не выдержала — сама как-то вечером позвонила Татьяне.

— Он и с детьми сам не свой? — тут же напряглась она.

— Да не с детьми, а без Дары! — объяснила я. — Она сейчас девчоночьи игры для себя открыла, а его вроде как бросила — а он так переживает, что на нем лица просто нет. Преданный он у вас получился — привязанности свои, как перчатки, не меняет.