Чтение онлайн

— А чем был так плох Георг Четвертый, мама? — спросила как-то раз Теодора, когда мать стала описывать ей времена, когда она сама только-только начала выходить в свет.

Миссис Колвин с сомнением замялась, помедлила.

— Плох — не вполне точно, — отвечала она задумчиво, — но он вел себя… аморально. И, разумеется, стар и млад ему подражали, то есть он подавал очень дурной пример своим подданным.

— Но что они делали, мама? — настаивала Теодора на разъяснениях.

Мать тактично ушла от ответа, ограничившись все теми же смутными и малопонятными Теодоре фразами, но, поскольку отец выражался отнюдь не двусмысленно, а газетные журналисты были и вовсе достаточно откровенны, Теодора узнала, что миссис Фитцгерберт, леди Джерси, леди Хертфорд и маркиза Кенингэм — все они ходили в любовницах короля.

Мало того, у Вильяма IV было десять незаконных детей от актрисы миссис Джордан до того, как он женился на своей юной, чопорной и добродетельной немке Аделаиде.

Только вернувшись в студию и снова увидев перед собой полунагую мужскую фигуру, жадно обнимающую обнаженную женскую, которая замерла в его крепких руках почти в обмороке, Теодору вдруг осенило, какое положение леди Шейла занимает здесь, в этом доме. Лоб ее от стыда покрылся испариной. Какой позор! А она-то вчера спрашивала про ее мужа, имея в виду графа Хэвершема! Ну какой же он муж леди Шейле! Она просто его любовница, в этом можно не сомневаться. Потому-то рядом с нею и нет никакого другого мужчины.

Теодора отчего-то почувствовала, что все это ей хочется опровергнуть. Но чем больше она о том думала, тем более уверялась: она права. Иначе — почему в доме не гостят другие женщины? Почему леди Шейла настолько интимна с графом? И последнее: не что иное, как богатство графа, является источником ослепительных украшений рыжеволосой красавицы леди Шейлы.

Объяснение лежало перед нею как на ладони, потрясая ей разум и чувства, но оно было тем, во что она не желала верить. Внезапно Теодоре расхотелось работать. Невероятно, но она словно бы попадала в плен изображенного на картине Пуссена. Мысли путались, накатывали неизведанные, необъяснимые чувства, размышления углублялись, уводя в направлении, какое Теодору смущало. Чтобы освободиться от темного колдовства Аполлона и Дафны, как была, в синей блузе, она выскочила из студии и побрела по коридору, сама не зная, куда идет.

Еще не достигнув главной лестницы, которая привела бы ее в холл, Теодора увидела другую, поменьше, боковую — по такой на другой стороне дома граф вел ее в свои апартаменты.

Повинуясь извечному женскому любопытству, она выбрала эти боковые ступеньки. Внизу лестница оканчивалась дверью в стеклянном обрамлении. Дверь вела в сад. Нужно было лишь отодвинуть задвижки и повернуть ключ, что Теодора и сделала. Дверь тихо скрипнула, впуская ее в ту часть сада, которую было видно из окна ее спальни — обладая хорошим пространственным воображением, Теодора не затратила и пары секунд, чтобы понять это.

Сад был чудесный и был очень похож на французский — с маленькими изящными клумбами, окаймленными крошечными живыми изгородями. В центре сада играл фонтан, и в его каменной чаше, меж стеблей водяных лилий, беззвучно скользили золотые рыбки.

Все это было столь очаровательно, что Теодора невольно остановилась и засмотрелась на рыбок, на лилии и на фонтан, струи которого ловили солнечные лучи и, радужно переливаясь, снова падали в чашу. Как прекрасно… да это же сказка: замок, принц и она сама, Теодора, среди всей этой чарующей красоты, в чудесном волшебном саду. Вот сейчас появится принц…

И раз она так подумала — граф не мог не явиться.

Послышался звук шагов, и Теодора, не оборачиваясь, поняла, кто подошел к ней.

Он встал рядом и тоже стал смотреть на воду. Оба, казалось, зачарованно оцепенели…

— Я чувствовал, что вы найдете путь сюда — рано или поздно, — вкрадчиво проговорил граф, когда их обоюдное молчание переполнилось внутренним состоянием каждого, как спелый плод переполняется соком и срывается с ветки дерева. — Это было мое любимое место в детстве, и если рыбки не те самые, которых я запустил в воду на мой седьмой день рождения, то уж точно приходятся им детьми или внуками.

— Лилии очень… красивые, — едва слышно шепнула Теодора, еще не сбросив с себя гипнотического оцепенения.

— Их посадила моя мать, и я обещал себе, что однажды закажу их изображение. Только теперь я знаю, чья рука должна их держать и кто должен надеть такую вот синюю блузу, чтобы позировать в ней.

Теодора, очнувшись, опустила глаза, чтобы удостовериться — речь о ней, это на ней сейчас синяя блуза. С извиняющейся улыбкой за непорядок в одежде она ответила:

— Это мой рабочий костюм, и раз он на мне, думаю, вы можете угадать, чем я занималась.

— Я очень признателен вам, — тоже с улыбкой ответил ей граф. — Но что об этом скажет Александр Колвин?

— Папа еще не видел этого полотна. — Теодора стала серьезной. — Но он чувствует себя значительно лучше, поэтому сегодня спустится к ужину.

Она немного помедлила.

— Вы ведь… постараетесь… не показывать, что… ждете, чтобы он занялся реставрацией? Я знаю, что он… собирается предложить это сделать.

— Так вы отказываете мне в чувстве такта?..

— Ну что вы! Напротив, — с горячностью воскликнула Теодора. — Но папа…

Она замялась, и граф с улыбкой закончил фразу:

— …очень гордый!

Теодора не смогла сдержать смеха.

— Очень, очень гордый! До невозможности! И все еще немного обижен тем, как его встретили.

— Нужно ли мне извиниться перед вами за то, как глупо и бестолково я себя вел во всей этой истории? — напрямик спросил граф Хэвершем.

— Нет-нет, я все понимаю! — поспешила Теодора с ответом, воодушевленная тем, что услышала. — Но, пожалуйста… помогите мне. Я знаю, что, если папа побудет здесь еще… сколько-то времени… его здоровье пойдет на лад, он станет… самим собой.

— Вы знаете: я сделаю все, что в моих силах.

В голосе графа зазвучали какие-то новые, глубинные ноты, их прежде не было, и Теодора подняла на него глаза. Их взгляды встретились. Они молча смотрели друг на друга, проникнувшись тем же оцепенением, какое завладело обоими в первые минуты их встречи в этом саду. Граф прервал молчание первым:

— Я искал вас… всю мою жизнь. — Голос его звучал странно глухо. — Картина в моих покоях — одна из первых в мире вещей, которые я помню чуть не с младенчества, и раньше она висела в спальне моей матери.

— И наша тоже висела в маминой спальне! — порывисто воскликнула Теодора, пораженная таким совпадением. — И когда мама умерла, картину перенесли… ко мне!

Снова воцарилось молчание.

— Но как же вы… как же вы можете так ошеломляюще походить на Мадонну? — с изумлением спросил затем граф, развернувшись всем корпусом к Теодоре и вглядываясь в ее лицо. — Не может ли быть, чтобы какая-то из ваших прабабушек… Колвин… послужила моделью художнику?

Теодора, смутившись было, прыснула и с сомнением потрясла головой: