Чтение онлайн

Но граф Хэвершем сидел так близко, что ею овладели одновременно смущение и волнение, и легкий страх, и в то же время с небес на нее струилась радость, которая обтекала ее, как солнечный свет падал на них сквозь зеленые ветви. Она забыла о леди Шейле, забыла о странной женщине… Точнее, она просто о них не вспомнила этим утром — настолько захватила ее прогулка и скачка на лошадях. Слова графа, что он ощущает ее, Теодору, частицей своего мира, она могла сейчас отнести к себе — ее чувства были точь-в-точь такими в этой зелено-золотой колыбели, которая приняла их в свои объятия.

Она не могла понять этого разумом, и это невозможно было облечь в слова. Она знала лишь то, что чувствует их единство всем сердцем, и это было необъяснимо. А граф молчал. Девушка ждала, что он ей скажет, но он молчал и молчал. Как под гипнозом, она обнаружила, что сама ищет взглядом его взгляд, не в силах противиться охватившему ее чувству и отвернуться. Их глаза встретились.

И тут, потеряв самообладание и будто решившись, граф заговорил.

— Я люблю вас! — Признание словно исторглось из его груди, из самого сердца, из самого дальнего его уголка. — Я полюбил вас с момента, когда впервые увидел вас. И это был не тот миг, когда вы вошли в мою гостиную, а когда я впервые взглянул на картину в спальне моей матери и понял, что изображенная там женщина — воплощение красоты. А потом узнал, что это вы.

Теодора зажмурилась и подставила лицо движущимся теплым пятнам над их головами. Среди тишины вдруг слабое дуновение воздуха раздвинуло ветви. И на них пролился солнечный свет, озарив обоих.

— Я люблю вас! — повторил граф. — И я должен был это сказать, прежде чем прощусь с вами.

Нужна была секунда, чтобы его последние слова вихрем смяли зародившийся в девичьей душе нежный восторг, в который она боялась поверить.

— П-проститься… со мной? — эхом отозвалась Теодора.

— Моя драгоценная, моя сладкая, моя чистая, моя нетронутая любовь, — вымученно говорил граф надломленным голосом, — зачем это должно было случиться? Ты не понимаешь? О, Боже, почему это должно было случиться со мной?

Мука в его голосе была столь острой и так встревожила Теодору, что та забыла о своих чувствах и непроизвольно протянула к нему руки.

— Что… ты говоришь? — настойчиво спросила она. — Что случилось? Ты… должен мне все рассказать!

Он взял ее руку в свои и так сжал ее, что едва не сделал ей больно.

— Если я согрешил, — лицо его искривилось в гримасе, — то меня карают за мои грехи. Я готов принять мою судьбу, но то, что ты должна страдать вместе со мной… Этого я не вынесу!

— Что… случилось? — снова взмолилась Теодора.

Граф перевел взгляд с ее глаз на ее руки.

Он был словно в какой-то агонии и не заметил, как стиснул ее пальцы до боли, и теперь, словно в расплату за это, поднес ее руку к своим губам, целуя вначале тыльную часть, а затем, повернув ее, нежно и медленно — ладонь.

От прикосновения его губ Теодора почувствовала в своем теле взрыв. И горячая волна накрыла ее, лишив разума и ощущения места и времени. Это было то, что, она знала, должно было с нею случиться, но только она не знала, где и когда.

Потом, словно чувствуя, что не смеет прикасаться к ней более, граф отпустил ее руки.

— Что ты знаешь обо мне, моя дорогая?

— Очень… мало, — ответила Теодора приглушенно, — только то, что… ты мужчина, которого… я всегда видела… в своих мечтах.

Она говорила застенчиво и так тихо, что чувствовала: граф не услышит ее.

Потом, увидев внезапный свет в его печальных глазах, она поняла, что он не только услышал ее, но и стал на миг юным и счастливым, и морщины как будто исчезли с его лица.

— Что еще я для тебя? — спросил он тихо. — Что ты ко мне чувствуешь?

Они снова глядели друг другу в глаза, и, поскольку невозможно было не сказать ему правду, Теодора ответила:

— Я… люблю тебя! Но я… не знала… что любовь моя будет… такой.

Он чувствовал солнечный свет в ее глазах, и оба они пребывали на небесах среди всей этой зелени и лесной красоты.

— Я люблю тебя! — с наслаждением проговорил он. — И это правда, мы принадлежим друг другу давно-давно, с тех пор, когда еще сами не знали об этом.

— Разве такое… бывает?

— Я в этом уверен, — ответил граф, — но, моя дорогая, судьба свела нас лишь для того, чтобы опять разлучить.

— Почему? Почему?

И только задав вопрос, она вспомнила о леди Шейле и отвернулась от графа, чувствуя, будто солнце скрылось, а синее небо вмиг посерело.

Словно в ответ на ее невысказанные мысли, он резко сказал:

— Нет, дело не в леди Шейле. Чего ты не знаешь, так это того, что я — женат!

Для Теодоры это прозвучало погребальным звоном ее надежде, и даже когда ее мозг воспринял сказанное, она противилась принять смысл того, что услышала, и поверить в жестокую реальность, которую облек в слова граф.

Это, догадалась она, объясняет загадку женщины, явившейся в студию и кричавшей на нее вчера вечером.

Граф глубоко вздохнул и сказал:

— Прошлой ночью, лежа в постели и думая о тебе, желая тебя до безумия, я понял, что не вынесу, если ты узнаешь правду от кого-то другого, кроме меня самого.

А Теодора, услышав слово «женат», словно получила удар, и ей трудно было думать о чем-то еще. «Женат! Женат! Он… женат!» — стучало в ее мозгу.

Граф слегка отвернулся от нее и уставился на поляну невидящим взором.

— Я женился, — заговорил он тихо, — когда мне было двадцать два года, на особе, которую мои родители сочли в высшей степени подходящей и на которой настаивали, так что мне пришлось уступить их желаниям.

Теодора принудила себя слушать откровенный рассказ. Она понимала, что при его красоте и богатстве, очевидно, многие женщины мечтали бы выйти за него замуж, а родители желали удостовериться, что невеста его, та, которой «повезло», будет подходящей во всех отношениях.

— Морин, — продолжал граф, — была дочерью маркиза Фейна, земли которого граничили с принадлежащими нашему замку.

Он задержал дыхание…

— Маркиз был решительно настроен на этот альянс — у него не было сына, и он всячески давил на дочь, чтобы та приняла мое предложение.

— А она… не хотела… выходить за тебя замуж? — спросила Теодора прерывистым шепотом.

— Ее принудили согласиться, — продолжил граф с невыразимой печалью, — хотя она была влюблена в своего учителя верховой езды. Через эту фазу, я уверен, проходят многие юные девушки.

Он сказал это с горечью в голосе, и Теодора быстро спросила: