Чтение онлайн

Такая социальная политика заслуживает особого внимания, ибо в условиях нынешней массовой иммиграции она порождает проблемы и усугубляет остроту демографического кризиса. У нас, насколько мне известно, эта проблема никем всерьез не ставилась, тогда как во многих западных странах она стала предметом довольно напряженной общественной дискуссии. Имеется в виду вопрос о том, откуда черпаются средства на поддержку семьи, которые предоставляет отец-государство, кому достаются эти средства и с каким эффектом они используются. Скажем, в Англии среди иммигрантов имеется значительная доля пакистанцев, у которых самая высокая в стране рождаемость и которые не в состоянии обеспечить свои семьи материально, в результате чего оказываются полностью зависимыми от социальных выплат. В целом в странах Западной Европы коренные жители либо вообще не пользуются, либо в очень ограниченной степени пользуются услугами социальной помощи, прежде всего потому, что размер ее по сравнению с нормальным доходом очень невелик. Она им просто неинтересна. Напротив, для иммигрантов эти суммы значительны, особенно если речь идет о неполной семье. В добавление к социальной помощи женщины-иммигрантки берутся за какую-нибудь низкооплачиваемую работу и так сводят концы с концами. Рождение новых детей увеличивает размер пособия, так что плодовитость иммигрантских семей имеет не только традиционно-культурную, но и экономическую основу. В результате складываются целые слои людей, живущих на пособие плюс случайные заработки и, главное, находящих этот свой образ жизни вполне нормальным и терпимым.

Здесь говорится об иммигрантах, но на Западе растет слой, так сказать, туземного населения, которое также не желает работать и считает предоставление социального пособия святой обязанностью государства и общества по отношению к ним. Это очень настойчивые и даже, можно сказать, настырные люди, умеющие добиться реализации своих прав. Они широко пользуются телефонами доверия и услугами социальных агентств. Это не только женщины, но и мужчины, которых социальное государство (или государство благоденствия) превратило в этаких профессиональных несчастливцев. Для них государство тоже — отец. Дословная цитата из Хайнсона: «В таких социалистических странах, как Швеция, безымянный налогоплательщик совершенно естественно и непринужденно занимает место отца. И необходимость в отце постоянно растет, поскольку все попытки помочь жертвам в таких ситуациях ведут к воспроизводству поведения, порождающего жертвы. У того, кто долго пользуется услугами патерналистского государства, вырабатывается специфическая ментальность — с младых ногтей человек привыкает быть зависимым от государственной поддержки. И чем дольше он полагается на заботу государства, тем менее он в состоянии заботиться о себе сам. Конечно, жизнь плодит несчастья и неудачи, но есть целые классы лузеров, которых порождает само социальное государство» [78] .

Но и для самого государства из этого возникают огромные проблемы, усугубляемые демографическим кризисом. Происходит старение населения (это особая тема, которую мы затронем ниже), падает рождаемость среди молодых коренных жителей, растут группы, целиком полагающиеся на пособие, welfare, и потому не участвующие в пополнении социального бюджета. Молодые стараются уехать в страны, способные обеспечить им возможность личностного развития и не возлагающие на их плечи обязанность заботиться о десятках тысяч практически нахлебников, чуждых им по происхождению, традициям, взглядам и образу жизни, то есть чужих вообще. Кто остается лояльным к «старой» Европе, замечает по этому поводу Хайнсон, так это те, кто живут на пособие. Просто в мире нет больше места, где им будут платить фактически только за то, что они размножаются. Все это создает для социального государства практически неразрешимые проблемы.

Но и для семьи такая ситуация оказывается трагичной. Во-первых, как уже было сказано, потому, что формируются целые классы профессиональных неудачников, неспособных прожить без помощи извне. Во-вторых, и это еще хуже: такая политика государства становится не только средством сохранения семьи, но и стимулом к ее разрушению. Об этом хорошо говорит Больц: пособия от государства снижают затраты матерей на воспитание внебрачных детей и поощряют матерей отказываться от ведения совместного домашнего хозяйства с отцами их детей. Кроме того, они облегчают существование матери и ребенка после развода, если ребенок рожден в браке. В свою очередь, отцы чувствуют меньшую ответственность за судьбу своих детей, которым государство в любом случае не даст бедствовать. Вообще, неполная семья становится, как мы уже отмечали, не бедой и бесчестьем, а реальной опцией, в пользу которой могут говорить многие обстоятельства, но в первую очередь систематическое обеспечение жизни со стороны государства. Такое негативное стимулирование семьи идет рука об руку с сентиментальным воспеванием семейных ценностей в газетах и по телевидению. Но именно потому, что государство все более заменяет отца, фактическое отцовство, не сопровождающееся чувством ответственности, становится иллюзорной ценностью, заключающейся лишь в некотором эмоциональном переживании.

Поучительно сравнить ситуацию, описанную в этом и предыдущем разделах в основном применительно к европейскому социальному государству или государству всеобщего благосостояния, с ситуацией в современной России, с одной стороны, и в ушедшем Советском Союзе — с другой. Сначала о работе женщин. Мотивов работы женщин два: первый — материальная необходимость, поддержка собственного существования и существования близких; второй — стремление к самореализации или, говоря социологически, соображения идентичности, статуса, престижа. Если поставить этот вопрос перед работающими женщинами, то чаще всего спонтанно на него будет дан первый ответ, хотя он не обязательно правильный. Это самый простой ответ, не заставляющий задумываться о таких абстрактных и не всегда осознаваемых вещах, как воздействие традиции, давление социальной среды, страсть к самореализации и т. д. На самом деле, когда ставится такой вопрос, любая рефлексия респондента заставит его прийти к выводу о том, что главным мотивом к работе является стремление выразить себя, то есть самореализоваться. Дальше женщина может, например, пояснять, что на этой работе она работает, конечно, из-за денег, но если бы удалось перейти туда-то или занять такую-то должность, она согласилась бы даже на более низкую зарплату. Разумеется, ответы будут варьироваться в зависимости от страны, от социального класса (рабочие, служащие, лица свободных профессий, предприниматели), от возраста, типа поселения и т. д., а также от государства и системы общественного устройства. В Советском Союзе стремление самореализоваться не только поощрялось, но было, если можно так выразиться, принудительным мотивом труда. Борьба с тунеядством — хороший тому пример. Тунеядец рассматривался как некий социальный инвалид, ущербный член общества. Тем не менее стремление к труду не из-за денег существовало как реальный факт. Перевыполнение норм, рационализации, инновации часто оказывались целью в себе, а не средством разжиться дополнительными деньгами. Разумеется, такие мотивы имели больший вес у людей творческих профессий, но в принципе были распространены везде, поскольку обосновывались и подтверждались официальной пропагандой, обеспечивавшей общую идейную и эмоциональную среду советской жизни. Можно сказать, что трудовая мотивация советских женщин совпадала с трудовой мотивацией женщин в современной Европе, что неудивительно, ибо мы имели дело с родственными общественными типами — индустриальными обществами, имеющими общее происхождение (так сказать, из духа модерна), обладающими во многом родственными друг другу идеологиями (социальная демократия и коммунизм), сходным типом социальной структуры и стратификации и многими другими сходствами, хотя также и существенными различиями. Но о различиях здесь мы говорить не будем. Важнее общие моменты, обуславливающие единое отношение к труду.

В противоположность этому трудовая мотивация у женщин в современной России довольно сильно отличается от той, что была в Советском Союзе и есть ныне в Западной Европе. Она гораздо жестче и прагматичнее. Несмотря на то что Россия претендует на имя социального государства (этому посвящена специальная статья в Конституции РФ), общий низкий жизненный стандарт, неурегулированность трудовых отношений и следующий отсюда произвол работодателей по отношению к работникам, слабость законодательной базы, злоупотребление чиновничества, коррупция, разгул нелегального предпринимательства и нелегальной миграции и т. д. — все это делает Россию не столько социальным, сколько социал-дарвинистским по своей внутренней конституции государством. Это в значительной мере результат начала новой российской жизни под знаменем экономического либерализма, сопровождавшегося в 1990-е годы полным пренебрежением к государству, законам и морали. Поэтому, мне кажется, рано еще всерьез задаваться вопросом о том, какова мотивация работы женщин в новой России. Пока что она не сформирована полностью, хотя, как представляется, по мере подъема экономики и совершенствования системы социального обеспечения эта мотивация будет приобретать черты, родственные сегодняшней европейской.

Итак, женщина работает. И чем больше она вовлечена в работу, тем эгоцентричнее становится ее мотивация, а стремление к самореализации по мере его осуществления делает семью все более дорогим удовольствием. Дети обходятся все дороже, ибо на них уходит драгоценное рабочее время. Открывающиеся карьерные перспективы требуют женщину целиком, семья начинает восприниматься как обуза. Непосредственным результатом этого становится ограничение рождения детей. Новые дети уже немыслимы, ибо это означает крах намечающейся или уже осуществляемой карьеры. А поскольку новых детей нет, расходятся и общие интересы супругов. В результате развод оказывается простым и беспроблемным, и разводов становится все больше. И теперь заколдованный круг замыкается, ибо женщина должна еще больше работать, поскольку уже не может полагаться на экономические возможности мужчины. Это ситуация характерна и для современной Европы, и для современной России, и для Советского Союза. Разумеется, определенные отличия есть. В России и Советском Союзе нуклеарная семья до сих пор не стала преобладающей по причине все еще недостаточной обеспеченности жильем, что часто обусловливает совместное проживание нескольких поколений в форме так называемой расширенной семьи, благодаря чему старшие родители могут приходить на помощь работающей женщине, целиком и полностью беря на себя заботу о детях. Но это не меняет ситуацию в принципе. Активная направленность на карьеру все равно исключает появление новых детей. Кроме того, такое фактическое освобождение женщины от заботы о детях и доме ведет к кардинальному расхождению интересов супругов, а часто и к появлению у них отдельных кругов общения, новых друзей и сексуальных партнеров. Огромную роль при этом играет преданность женщины ее делу и идентификация с работой, что почти неизбежно вело и ведет к «служебным романам». Карьерное рвение женщины существенно ограничивает круг возможностей выбора сексуального партнера, и служебный роман становится почти единственной возможностью соединения рационально обоснованной преданности работе и карьере с чувственно-эмоциональной идентификацией с ней. Конечным пунктом такого развития часто, хотя и не обязательно, оказывается развод.

Все советское, а затем российское развитие начиная с 1960-х годов, вело к снижению, как говорят демографы, возраста брачности и увеличению коэффициента разводимости. Проще говоря, возраст первого вступления в брак снижался, а количество разводов на одно и то же количество браков увеличивалось. Обе эти тенденции свидетельствуют о снижении значения брака и супружества в нашей стране. Раньше относительно высокий возраст вступления женщины в первый брак (полвека назад — 23,5 года) объяснялся ответственностью и необходимостью серьезного обдумывания этого шага, за которым должны были последовать рождение детей и другие преображения женского существа. К настоящему времени этот возраст снизился до 21 года. Поскольку тенденция снижения возраста брачности сопровождается значительным увеличением числа разводов, можно предположить, что эти две тенденции связаны: возможность развода делает брак менее ответственным шагом — ходом, который всегда можно взять назад, что, собственно, и происходит во все больших масштабах.

Не удивительно в таких обстоятельствах, что развод утратил негативный оценочный смысл, которым он обладал раньше. Еще несколько десятилетий назад развод был событием неординарным, распад семьи воспринимался как несчастье. Теперь же развод — банальное событие и, как правило, представляет собой не драму, а юридическое оформление давно уже сложившихся реальностей. Количество разводов стало гораздо выше. При этом не только в браке, но вообще при выборе партнера играет свою роль специфически современное соображение касательно того, что партнер-то мог быть и другим, более того, его можно сменить на другого. Поэтому союз мужчины и женщины часто оказывается не более чем формально не зарегистрированным сожительством, которое, хотя и носит вроде бы все необходимые черты брака (совместное хозяйство, эмоциональная близость и т. д.), но предполагает постоянную, хотя и не выражаемую открыто, готовность расстаться и соответственно не предполагает рождения детей. В Германии есть даже специфический термин для таких отношений: Lebensabschnittspartner, буквально «партнер на отрезок жизни», то есть не на всю жизнь, что предполагается традиционными представлениями о браке. Такое сожительство в Европе организуется гораздо легче, чем в России, а тем более в Советском Союзе, поскольку достаточная материальная обеспеченность работающих пар (DINKS: Double Income, No Kids ), гораздо лучшие возможности обрести соответствующую желаниям жилплощадь и минимум административных обязательств позволяют свести совместную жизнь в основном к светлой ее стороне и избегнуть темных сторон. Тем более что дети в таком сожительстве не предусмотрены, а если появятся тучки на горизонте совместной жизни, то можно расстаться так же легко, как соединились.

Не надо, однако, преуменьшать роли таких союзов. Они могут длиться десятилетиями, и партнеры могут любить друг друга и оставаться друг другу верными всю жизнь. Но все равно это — не семья, ибо дети, которые появились бы в таком союзе, не имели бы необходимого для полноценной семьи правового статуса. Это эрзац семьи, также показывающий снижение роли семьи в современной жизни. Но, конечно, выразительнее всего об этом свидетельствует увеличение числа разводов. Формируется своего рода роковой круг: разведенные заключают браки с разведенными, и это делает развод легким и иногда привлекательным выходом из любых жизненных трудностей. Не надо быть большим психологом, чтобы понять последствия такого развития. Чем легче развестись, тем меньше люди вкладывают труда и заботы в сохранение и поддержание собственной любви. Когда легко развестись, люди более склонны к конфликтам и менее склонны идти навстречу друг другу. Они могут подыскать себе другого партнера, который может оказаться лучше предыдущего, хотя, может быть, и хуже. Так или иначе, существует брачный рынок, который всегда готов предложить заинтересованным лицам подходящий вариант [79] . Раньше о соответствующих институтах говорили как о рынке невест, а теперь по причине достижения равенства с мужчинами на брачном рынке выбирают и женихов. Больше того, на брачном рынке выбирают не только неженатые и незамужние, но и женатые, и замужние. Последние, как и первые, демонстрируют себя как свободных и доступных. Брак — не препятствие. Супруги всегда открыты для новых связей, и эта открытость обеспечена, в частности, свободой развода. Таким образом, брак на время и развод играют конституирующую роль в структуре современных связей между мужчинами и женщинами.

Другое дело — дети. Для женщины выбор между детьми и карьерой тяжел потому, что дети снижают стоимость женщины на брачном рынке, а удачная карьера, наоборот, повышает. Чем меньше детей, тем легче развестись и тем проще для разведенного найти нового партнера. Даже второй ребенок резко снижает шансы на новый брак. Поэтому нацеленный на карьеру временный партнер ориентируется скорее не на романтическую любовь, а на рациональную модель супружеского сожительства. Ибо романтическое увлечение можно себе безнаказанно позволить только в том случае, если оно не изменит твоего статуса: если из временного партнера, «партнера на часть жизни», не станешь родителем или родительницей. Брак как социальный институт потому и возник, что любовь не приходит надолго. И в этом есть глубокий социальный смысл. Как тонко отмечает Больц, функция любви заключается в маскировке механизма принятия решения при поиске партнера. Поэтому влюбленность он предлагает считать своего рода механизмом остановки в процессе поиска партнера. И вот эти-то парадоксы любви теперь изживаются либо посредством брачного договора, либо путем временного партнерства. В обоих случаях партнеры сигнализируют, что их партнерство не навсегда. Таким образом они стараются обезопасить себя от разного рода капканов, расставленных на жизненном пути страстью и физиологией. Так что брачный рынок — это больше, чем метафора.