Чтение онлайн

Поэтому-то женщины и выбирают вместо ребенка карьеру или развлечения (новая машина, поездка в Гоа или на Мальдивы), а вместо деторождения — безопасный секс, в лучшем случае, или аборт — в худшем. Ну, а когда ребенок рождается, он сдается на руки государству. Таким образом, круг замыкается. В этом состоит одна из главных несправедливостей современного развития — не естественное неравенство, а именно человеческая несправедливость, потому что, несмотря на стихийность и неумолимость экономического развития, в руках политиков и менеджеров всегда было очень много рычагов, позволяющих не перераспределять общественный продукт в пользу семьи, а инвестировать его в семью. Ибо семья работает на все общество, внося огромный вклад в формирование будущего человеческого капитала. Затраты, связанные с выполнением семейных и родительских обязательств, никогда и никем толком не подсчитывались и оцениваются приблизительно и на глазок. Тем не менее эти суммы в разных странах исчисляются триллионами рублей, долларов и евро. Сюда входят затраты не только на питание, одежду и обувь, другие текущие затраты, но и очень высокие затраты на медицинское обслуживание и образование. И затраты эти делаются только родителями. Это инвестиции, причем инвестиции не столько в собственное будущее (современные системы социального обеспечения в развитых странах позволяют родителям не зависеть от детей в экономическом смысле), сколько в будущее страны. И тем не менее эти гигантские родительские затраты остаются не вознагражденными обществом. В частности, потому, что родительские инвестиции через посредство систем социального обеспечения уходят также и на финансирование пенсий тех, кто, «лето красное пропев», так и остался бездетным, а также и на пенсионное обеспечение и финансирование социальных пособий для миллионов иммигрантов, что не смогли или не захотели найти себе работу в новой стране. Родители — это те, перед кем современное общество в неоплатном и, как ни горько, в не подлежащем оплате долгу, настоящие скромные герои. Неслучайно профессор Больц, неоднократно цитированный в этом разделе, по сути дела, посвятил им свою книгу о современной семье, назвав ее «Герои семьи».

Нынешняя ситуация со стоимостью выращивания ребенка ни у нас в стране, ни в других странах так полностью и не осознана. При этом ситуация эта весьма и весьма противоречива. Мы рассуждали выше о том, что семейный, в частности родительский, труд оказывается безвозмездным трудом, не пополняющим национальное богатство. Это старая как мир истина. Больц цитирует национал-эконома конца XIX столетия Фридриха Листа: «Кто выращивает свиней — тот продуктивный член общества, кто выращивает людей — тот непродуктивный». С другой стороны, включение семейного и родительского труда в исчисление валового общественного продукта и соответственно подключение его к денежным потокам современной экономики — как бы это ни выглядело на практике! — неизбежно привело бы к разрушению оставшихся функций семьи, то есть к окончательному разрушению семьи вообще. А пока эта проблема не решена, налицо оказывается ситуация, когда родительский труд действительно монетаризируется, но причудливым и даже извращенным образом: например, когда домработница или няня убирает квартиру, готовит еду, ухаживает за ребенком и, естественно, получает за это деньги, в то время как другая женщина, скажем, няня или воспитательница в детском саду, также занята уборкой, приготовлением пищи и уходом за ребенком той самой домработницы. В результате струятся денежные потоки, бюджет получает налоги, растет ВВП. То есть национальное богатство вроде бы растет. И домработница, и няня в детском саду — обе являются производительными членами общества. В то же время страдает семья, которая постепенно начинает рассматриваться как некий отягощающий придаток к профессиональной работе, и страдает будущий человеческий капитал, который в условиях, когда воспитание ребенка и вообще семейная жизнь отданы, так сказать, на аутсорсинг, то есть выставлены на рынок и, будучи исполняемыми людьми, целью которых в конечном счете является только получение дохода, существенно теряют в качестве.

В общем, ситуация такова, что семейный и родительский труд не делает человека полезным членом общества, а делает его таковым только работа с целью получения дохода. Такая работа есть центральный фактор социальной жизни человека, который структурирует и определяет смысл всех прочих обстоятельств жизни. Именно поэтому молодые матери, отсидев положенный срок послеродового отпуска, спешат немедленно устроиться на работу, и именно поэтому всеобщим признаком успеха и благополучия в семейной политике является достаточное количество детских садов и школ с продленным днем, короче, учреждений, где дети проводят целый день, обеспечивая родителям возможность беспрепятственного выполнения своих рабочих дел. В результате дети есть, но их как бы и нет. Вопрос о том, как все это отражается на детях, — неполиткорректный вопрос. Во всяком случае, эта стратегия в экономической и семейной политике считается идеальной. Проблемы обсуждаются только тактические: потребное количество детских садов в расчете на тысячу детских душ, их размещение и т. п. Главное, чтобы женщины могли не отягощаться мыслями о детях, выходя на рынок труда.

Больц пишет: чем успешнее экономика и чем образованнее женщины, тем бесплоднее нация, чем продуктивнее женщина, тем она менее репродуктивна. Это относится и к индивидуальной женщине, и к обществу в целом. Индустриальные общества крайне продуктивны, но они же слабо воспроизводятся. Последние десятилетия и Запад, и Россия в том, что касается рождений, находятся в депрессивном состоянии. И причина этого проста: производство прибыльно, воспроизводство затратно. Но и управлять производством, конечно, легче: в случае производства приходится иметь дело с вещами и услугами, то есть с экономикой. В случае воспроизводства приходится иметь дело с людьми и обязательствами, то есть с антропологией и моралью. Ясно, что первое проще и легче поддается управлению. Результатом такой соглашательской и, главное, всем удобной стратегии стал осознанный уже всеми кризис семьи и демографическая катастрофа, или, как определил это Хайнсон, демографическая капитуляция Европы. Главное, поправить дело уже невозможно — нет реальной политической или экономической альтернативы. Можно восклицать «Назад к семье!» или «Назад к семейным ценностям!», но от этого ближе к ним не станешь. Вернуть женщин и детей в семью уже не получится. Это было бы коренным переворотом в идеологии современного мира — отрицанием императива самореализации, и если бы даже кто-то захотел и попытался это сделать, то такого насилия не вынес бы рынок труда, что привело бы к коллапсу экономики. Но если бы семью удалось включить в экономический процесс, то есть монетаризировать работу по дому и по уходу за своим ребенком, — это вроде бы позволит женщине самореализоваться, то есть стать «полезным членом общества», прямо в семье — то это, скорее всего, разрушило бы сам институт семьи.

Демократия невозможна без трех основных элементов: общественного мнения, парламентской системы и гражданского общества. Именно эти три кита, на которых стоит демократия, являются гарантией того, что политики не потеряют связь с людьми, во имя которых они, собственно, и работают. Однако царивший когда-то оптимизм в отношении всех этих трех источников и трех составных частей демократии в последние десятилетия сильно пошатнулся. Это объясняется, во-первых, обнаружением глубоких противоречий в самом демократическом устройстве и, во-вторых, эволюцией демократических систем, в ходе которой, вроде бы сохраняя свои внешние параметры, они теряют свое демократическое содержание.

Сначала об общественном мнении. Его, так сказать, центром (если можно применить здесь пространственные метафоры) являются массмедиа. К ним примыкает партийная (парламентская) политика, с одной стороны, и неформальные сети коммуникаций, наполненные эмоциями, слухами и разрозненными обрывочными сведениями, то есть гражданское общество, — с другой. Массмедиа и гражданское общество (в указанном здесь смысле) — формы проявления общественного мнения в его текучем, изменчивом, формирующемся состоянии. Оно фиксируется в социологических опросах. Опросы дают «срез» общественного мнения на определенный момент времени. Разного рода выборы и референдумы — это тоже «срезы», которые принципиально не отличаются от социологических, но в силу определенных причин — сплошная выборка, электоральная мобилизация, заставляющая человека более ответственно, чем всегда, отнестись к своему мнению, и особый институциональный статус выборов — рассматриваются не как обыкновенный сиюминутный «срез», а как некая долгоживущая структура идей, устремлений и т. д., то есть всего того, что понимается под общественным мнением. Это иллюзия, потому что общественное мнение по самой своей природе текуче и изменчиво. Уже на следующий день после волеизъявления оно другое. Принимать какое-то определенное изъявление общественного мнения как руководство к действию на долгий срок — это логический нонсенс. Всерьез относиться к тому, избирать ли президента на четыре года или на пять лет, довольно нелепо. Строго говоря, президент должен избираться заново каждое утро, но поскольку это невозможно, легитимным считается президент, избираемый раз в несколько лет.

Это одно из неистребимых внутренних противоречий, лежащих в самом фундаменте демократической процедуры и превращающих демократию в чистую условность. Другое и не менее важное противоречие заключается в квалификации, точнее в отсутствии квалификации мнений, составляющих в своей совокупности общественное мнение. Его полным и последовательным выражением, его совершенной институциональной формой считается процедура свободного демократического голосования «один человек — один голос», причем абсолютно не важны ни обоснованность, ни прочие эпистемологические, психологические, социологические и любые другие качества высказываемого мнения. Важно отметить, что в текущей практике формирования и выражения общественного мнения — и в медиа, и в разных неформальных обсуждениях, составляющих «тело» гражданского общества, мнения именно квалифицируются, то есть к ним предъявляются определенного рода требования, без выполнения которых они не выйдут на публику. Например, мнение, публикуемое в газете, должно быть грамотно сформулировано, рационально аргументировано, обладать хотя бы минимальной социальной или политической определенностью. В неформальном обсуждении также минимальным требованием будет логичность выражения и контекстуальная определенность. При этом мнения квалифицируются также и в отношении лица, его высказывающего. В медиа есть лица, слывущие экспертами. Одних уважают, других — нет, но как минимум к их мнению прислушиваются. Мнение ученого эксперта в медийном пространстве (а это значительная часть пространства общественного мнения как такового) всегда будет весить больше, чем мнение хрестоматийного и пародийного Васи Пупкина. Даже в неформальных разговорах и обсуждениях, где формальные статусы совсем не принимаются во внимание, имеются так называемые лидеры мнений, соображения которых группа оценивает выше, чем соображения любого другого сочлена. И только в самых важных и судьбоносных изъявлениях общественного мнения квалификация отсутствует. Один человек — один голос. Голоса не квалифицируются и не взвешиваются. Это принципиальный момент. Кто бы ни явился на избирательный участок, если он не лишен дееспособности судом, он получит бюллетень и проголосует. Он, может быть, не знает, что на весах, не знает толком, за что голосует, он даже бюллетень выговаривает как «булютень». Но его слабый голос при определении стратегии государства весит ровно столько же, сколько голос умудренного политика, ученого, бизнесмена.

Это второе важное внутреннее противоречие демократической процедуры. Говорить об этом не принято. Принято политкорректно молчать, потому что за плечами века борьбы за право каждого отдать свой голос на выборах. Хотя если рассуждать логически, право каждого отдать свой голос не должно мешать взвешиванию голосов в зависимости от, скажем, возраста голосующих, их дохода, образования, семейного положения, уровня социальной ответственности. Иначе получается, что уравниловка, отвергаемая всеми передовыми борцами в сфере экономики, доходов и образа жизни, становится стратегическим принципом при выработке судьбоносных политических решений, которые неизбежно будут влиять на экономику, доходы и т. д.

Это два глубочайших внутренних противоречия демократии. Следствием первого из них становится иллюзорный характер демократической легитимации. Президент, избранный на всеобщих выборах, считается легитимным президентом следующие пять лет. Основанием для этого служит состояние общественного мнения на какой-то конкретный момент времени несколько лет назад. То есть мы имеем дело с легитимностью, имевшей место быть такого-то числа такого-то месяца такого-то года. Все последующие пять лет эта легитимность является чистой условностью, что, кстати, сплошь и рядом демонстрируют социологические срезы общественного мнения. Следствием второго из этих противоречий оказывается неквалифицированный массовый выбор, что неизбежно отражается на качестве избираемого. Мысль о том, что другие способы выбора правителей еще хуже, высказанная, как считается, Черчиллем, мало утешает.

Эти противоречия можно объяснить генетически. Немецкий философ Гельмут Шпиннер писал, что общественное мнение (в терминах Шпиннера — конституционно-правовой порядок) ведет свое происхождение от организации взаимодействия ученых в классической науке эпохи модерна [87] . Мы можем назвать это сходством коммуникативной структуры общественного мнения и науки классического модерна. Задачей науки является свободное изготовление и распространение знаний, что осуществляется путем исследований и публикации результатов, невзирая на лица, на чуждые науке интересы, практические затруднения деятельности, воздействия властей и т. д. Полученные результаты ученый обязан сделать всеобщим достоянием. Универсализм науки состоит не только в том, что полученные ею результаты имеют всеобщий характер, но и в том, что они являются всеобщим достоянием. Галилей настаивал на том, что «она вертится», вопреки воле церкви и под угрозой смерти. Было бы странно, если бы Ньютон стал вдруг скрывать, что действие равно противодействию. Множество работ, как, например, «Новый органон» Френсиса Бэкона, демонстрировали принципы коммунизма знаний, господствующего в рамках научного сообщества. Разумеется, нельзя считать, что эти ценности всегда реализовывались в науке в их абсолютно чистом виде. Речь идет об идеально-нормативной структуре научного сообщества, а если подойти к делу методологически, то об идеально-типическом его образе. Реальные процессы во многом не совпадали, а уж тем более не совпадают сейчас с идеальным типом. Но важно подчеркнуть, что республика ученых явилась в свое время образцом, на который ориентировалось как понимание роли гражданина, так и создание демократических политических учреждений. К концу XVIII — началу XIX в. по образцу республики ученых сложились в основных чертах пресса, партии и гражданское общество, образовав коммуникативную структуру, которую еще через полтора столетия Юрген Хабермас определил как публично организованную общественность. Ее главные правила и принципы воспроизводили в основном правила и принципы, которыми руководствовалось сообщество ученых эпохи раннего модерна.

Именно поэтому первое и главное правило, конституирующее общественное мнение, состоит в том, что это род знания, изначально являющегося общественным достоянием. В этом общественное мнение совпадает с научным знанием. Можно напомнить, что знание отнюдь не всегда является таковым. Наоборот, оно часто скрывается как от широкой публики, так и от специально заинтересованных в нем лиц, бывает секретным, закрытым, эзотерическим. Кроме того, оно может обладать экономической ценностью и становиться предметом купли-продажи. К общественному мнению это все не относится. Его составляют знания, которые не только не скрываются, а, наоборот, пропагандируются, и не только не продаются, но, наоборот, иногда даже силой навязываются потребителю. Пространство общественного мнения — это пространство выражения, а не сокрытия знаний.