Чтение онлайн

Поскольку Интернет когда-то казался волшебной палочкой или ковром-самолетом, который исполнит все желания и перенесет тебя куда хочешь, то одно время господствовала иллюзия, что Интернет — эта та счастливая область или сфера, где сгруппируются оппозиционеры и все другие свободолюбцы и — через головы спецслужб и правительств — будут общаться со своими единомышленниками. Гражданское общество как бы переместится в Интернет, а милиционеры будут бегать с дубинками по улицам и растерянно озираться в поисках вдруг исчезнувших, как по волшебству, оппозиционеров. Это оказалось иллюзией. «Хотелось бы думать, что Интернет хорош для демократии и плох для диктаторов, но так ли это?» — задается вопросом обозреватель испанской газеты «El Pa?s» Моисес Наим [102] . И цитирует, как он пишет, одного из наиболее известных специалистов по изучению политического влияния Интернета в России, с сожалением сообщившего ему, что «как показывает история, новые технологии помогают всем политическим силам в равной степени, а не только тем, что имеют самые благородные и демократические намерения». «На самом деле власти таких стран, как Россия, Иран, Китай или Куба, уже не ограничиваются тем, что тайно читают электронную почту своих граждан, закрывают доступ к некоторым сайтам, вводят цензуру на поиск в сети некоторых слов или имен диссидентов и оппозиционных организаций, временно блокируют работу мобильных телефонов. Все это происходит, но тирании тоже учатся, и авторитарные правительства уже не такие компьютерные неучи, как еще пару лет назад. Новые ухищрения в использовании Интернета в репрессивных целях внушают ужас».

Если отвлечься от наивно-романтической или, наоборот, грубо-пропагандистской терминологии автора — противопоставления светлых борцов за свободу мрачным тиранам — все-таки остается сухой остаток: констатация того, что Интернет — это не славное орудие демократии, а технический посредник — медиум в точном смысле, оказывающийся инструментом в достижении вне его формирующихся и лежащих целей.

Попробуем выяснить, что говорит за и что говорит против Интернета как нового орудия демократии. Обычно в пользу уникальности Интернета как нового и небывалого демократического медиума приводится полнейшая и не сравнимая ни с чем ранее свобода обмена информацией. В Интернете никому не заткнуть рот, каждый может говорить и каждый может быть услышанным. Но при внимательном рассмотрении все оказывается не так просто. Во-первых, каждый может говорить, это так, но и услышан он может быть каждым. А это уже не обязательно благо, потому что есть и недоброжелатели, и враги, и шпионы. Наивно думать, что их нет. Свобода информационного обмена — это хорошо, но это утопическая свобода, возможная только при условии полного и всеобщего доброжелательства и лояльности пользователей в Сети. А если это условие не соблюдено — а оно и никогда не может быть соблюдено! — то приходится вводить ограничения для пользователей информации наподобие старых «секретно», «совсекретно», «для служебного пользования» и т. п., но уже на новом техническом уровне — это защиты от вторжения, коды доступа, шифрование данных, «огненные стены» и т. п. И это естественно, потому что Сетью пользуются еще и «тираны и сатрапы», если прибегнуть к терминологии автора испанской газеты, то есть органы правопорядка, секретные службы, военные, а также и финансовые и экономические организации, врачи, адвокаты, и каждая из этих категорий пользователей имеет свою служебную, военную, коммерческую, врачебную, адвокатскую тайну. Если сюда добавить, что Интернет представляет собой торговую площадку с годовыми оборотами в триллионы долларов и что еще большие суммы переводятся через Интернет, то о свободе передачи и получения информации придется забыть совсем. Все это означает очень простую вещь: Интернет не есть подлинный и исключительный медиум демократии, подлинный носитель общественного мнения или электронное воплощение гражданского общества. Он есть представитель огромного семейства медиа, обладающий, конечно, специфическими особенностями и функциями, но не открывающий пред нами «новую землю и новое небо».

К этим специфическим особенностям Интернета относится прежде всего блогосфера. Это новая форма существования и проявления общественного мнения. Как характеризует ее Норберт Больц, «Web 2.0 — это краткая формула радикально-демократического объединения жаждущих коммуникации всех стран, это имя всех новых медиа, содержание которых вырабатывается самими пользователями» [103] . Никакой футуролог еще двадцать лет назад не смог бы предсказать, что блог, то есть выставленный в Сеть дневник любого и каждого, сможет стать величайшим вызовом традиционным печатным, да и новейшим электронным медиа. Возникает новая форма публичности, где все говорят и все оказываются публикой друг для друга. Но и здесь все не так однозначно свободно и демократично. Сеть с самого начала предполагает отказ от иерархии, то есть отказ от монологического «вещания» и постоянный диалог каждого с каждым. Но уже первые шаги блогосферы показали, что существуют блоги, насчитывающие сотни посещений за день, что фактически исключает режим диалога и заставляет авторов отвечать сразу многим или сразу всем, то есть переходить на монологический режим. То есть возникает иерархия более посещаемых и менее посещаемых блогов и персональных страниц, что, кстати, довольно легко конвертируется в категории экономического успеха или неуспеха. Это означает, что блогосфера — не царство нового равенства. Наоборот, в блогосфере возможно и существует неравенство. К тому же многие интернет-страницы, претендующие на звание блогов, существуют при крупных интернет-изданиях на правах традиционных для печатной прессы авторских «колонок» и по сути не являются блогами или являются ими лишь по названию.

Блогосфера и интернет-журналистика вообще нанесли очень чувствительный удар по традиционной журналистике. И на Западе, и у нас слышны жалобы о том, что под воздействием Интернета газеты теряют читателей, закрываются корпункты, увольняются журналисты. При этом, жалуются увольняемые, интернет-журналистика, прежде всего блоггеры, не способны создать информационный продукт, сравнимый с продуктом традиционной журналистики. Исполнительный редактор газеты «New York Times» Билл Келлер с сожалением говорит о «сокращении предложения качественной журналистики» во времена «увеличивающегося спроса». Под качественной журналистикой он имеет в виду такую журналистику, «где опытные репортеры ездят в места событий, являются свидетелями этих событий, роются в отчетах, разрабатывают источники, проверяют и перепроверяют. Их поддерживают редакторы, которые делают все возможное для приведения журналистики к высоким стандартам». Предложение такой журналистики сокращается, «потому что это тяжелая, дорогостоящая и иногда опасная работа». Давид Саймон, бывший репортер «Baltimore Sun» говорит про Интернет: «это удивительный инструмент… он как пиявка… высасывает репортажи из публикаций основных СМИ, поэтому вся ценность „собирательных“ веб-сайтов и блоггеров состоит лишь в повторении, комментариях и пустой болтовне. В то же время читатели получают новости именно от таких „собирателей“ и игнорируют первоисточник, то есть сами газеты. Другими словами, паразит медленно убивает того, кто его питает» [104] .

С одной стороны, в этих словах есть правда. Очень многие сайты, лишись они информации, получаемой из традиционных СМИ, быстро бы исчезли без следа.

Но интернет-журналистика не сводится к блоггерам и «собирательным сайтам». Существуют, например, интернет-газеты, способные на самостоятельное создание новостных продуктов, ведущие редакционную работу и в сущности создающие газету в электронной форме, обладающую как недостатками, так и преимуществами по сравнению с традиционной бумажной газетой. Это не паразитирование и не «высасывание соков» из традиционных СМИ. Вообще, представление о том, что Интернет неизбежно убьет печатные СМИ, кажется преувеличенным. Ситуацию прекрасно разъясняет Норберт Больц. Уход в Интернет вместо чтения газеты, говорит он, это кажущаяся альтернатива. Информационное пространство интернет-культуры имеет, как сказал бы математик, бесконечное множество измерений. У него нет естественной топографии. Киберпространство — это территория, которую невозможно картографировать. Можно выразиться по-другому: в киберпространстве нет «естественных» форм изображения, а потому для представления данных нужны метафоры. Поэтому можно говорить о неизбежной метафоричности обладающего бесконечным множеством измерений информационного пространства. А это как раз и означает, что не обойтись без вспомогательных конструкций старых медиа. Старые медиа служат метафорическими способами ориентации в цифровом пространстве. Как известно, есть цифровые рабочие столы, папки, корзины для бумаг и т. д. Все это означает, что мы не можем обойтись без стабильной иллюзии знакомого мира. «Дигитальное пространство данных не дает человеку возможности сориентироваться. Так что медиаэволюции самой приходится заботиться о человеческой компенсации своих постчеловеческих претензий. Поэтому можно предположить, что жизненная значимость печатных медиа в будущем еще возрастет. И новые функции старых медиа в дигитальном медиасообществе можно определить просто: они дают утешение обозримости, они предлагают формы для тех, кто ищет смысла, они создают дарующие ориентир научные легенды, они служат редукции сложности и нужны как метафорические пути навигации в информационном пространстве. Книга воплощает в себе прежде всего идею порядка целого. Поэтому можно сказать: книга — это Ноев ковчег во всемирном потопе смыслов» [105] .

Существует множество интернет-утопий, причем не только в писаниях разного рода интернет-сектантов. Демократическая оппозиция ищет в Интернете новый субстрат существования общественного мнения, не совсем сознавая тот факт, что Интернет — это медиум и интернет-демократия — это особая разновидность медиадемократии, о чертах которой было бы очень интересно порассуждать. Правительство ищет в Интернете идеальное средство обмена данными между государством и гражданами-потребителями его услуг. Эта задача скромнее и осуществимее.

Гражданское общество есть носитель и выразитель общественного мнения. Оно, гражданское общество, не существует как особая функциональная сфера общественной жизни наряду с бизнесом, семьей, наукой, религией. Принадлежа к сфере общественного мнения, оно руководствуется или должно руководствоваться принципами, конституирующими общественное мнение. Оно должно быть максимально открытым и доступным для всех. Оно должно быть терпимым, то есть не дискриминировать какие-то позиции и точки зрения, которые имеют намерения выразиться посредством структур гражданского общества. Оно должно быть политкорректным, поскольку нельзя быть терпимым, не будучи политкорректным. Наконец, оно не должно основываться на научных принципах, поскольку, основываясь на них, невозможно быть терпимым и политкорректным.

Из большого разнообразия современных точек зрения на гражданское общество можно выделить три основных. Согласно первой из них, гражданское общество относится к совокупности разнообразных отношений и институтов, общим отличительным признаком которых является их нахождение вне государства. Это совокупность межличностных отношений и развивающихся вне рамок государства и без его вмешательства систем взаимодействий — семейных, культурных, экономических, религиозных. Часто, хотя и не всегда, сюда относят и капиталистический рынок со всеми его институтами, а также различные вероисповедания, частные и публичные ассоциации и организации, все формы кооперативных социальных отношений, где возникают доверительные межчеловеческие отношения, общественное мнение, правовые отношения и институты, а также политические партии. Гражданское общество — это зонтик, под которым находится все, что не государство.

Эта точка зрения имеет солидную историческую традицию. Она зародилась в XVIII в. как продукт противопоставления укрепляющегося буржуазного мира автократическому феодальному государству. Победа буржуазных революций означала победу всего того, что находилось под этим зонтиком, в частности капиталистического рынка, воцарение которого в начале XIX в. ознаменовалось безжалостной эксплуатацией труда и обострением социальной ситуации в ряде европейских стран. Формой теоретической реакции стало, в частности, возникновение марксизма, который, осудив капиталистическую экономику, истолковал все прочие институты тогдашнего общества как надстройку, функция которой состоит в легитимации несправедливой капиталистической системы. Маркс обнаружил, что гражданское общество уже не представляет собой поле игры личных индивидуальных интересов, но является только правовой, политической и культурной «надстройкой», маскирующей господство товарного производства и класса капиталистов. Если выразить это на более современном языке, гражданское общество — это миф, скрывающий подлинность отношений внутри капитализма. Именно так аргументировал уже в XX в. Вальтер Беньямин и некоторые представители «критической теории». Для Маркса индустриальный капитализм состоит только из рынков, классов и групп, формирующихся на основе рынков, и государства, в свою очередь, выражающего интересы одной из рыночных групп. Общество как моральная общность и как коллектив исчезло. Оно должно быть восстановлено. Только подавляемые капиталистами межчеловеческие связи и отношения солидарности, сохраняющиеся внутри рабочего класса, полагал Маркс, могут стать основой воссоздания погубленной капитализмом социальной организации. Другими словами, если развитие рыночного капитализма ликвидировало гражданское общество, заменив его фиктивно гражданской «надстройкой», то уничтожение капитализма оказывается предпосылкой восстановления гражданского общества, точнее создания некоего его аналога на основе солидарности угнетаемых капитализмом групп и слоев.

Понимание теоретического происхождения этой традиции позволяет прояснить два крайне важных вопроса о гражданском обществе. Во-первых, это вопрос об отношении Маркса к гражданскому обществу. У нас кругом видишь, как, повторяя друг друга, в научных книжках, дипломах, диссертациях, курсовых работах и студенческих рефератах пишут, что, мол, Локк был за гражданское общество, Хабермас там или кто-то еще тоже были за гражданское общество, а вот Маркс — он был против гражданского общества (предполагается, что именно из этой зловредности он и устроил весь советский коммунизм). Нет ничего более далекого от истины. Маркс был против капиталистического общества вообще и полагал, что воплотить присущие гражданскому обществу добродетели можно, только уничтожив капитализм и создав совершенно новое общественное устройство, которое (это мы уже дописываем за Маркса) целиком будет гражданским обществом. Второй вопрос — это вопрос об отношении гражданского общества к государству. В двух словах его не прояснишь, но здесь пока достаточно сказать, что прочно сидящее в умах сторонников этого направления противопоставление гражданского общества государству есть по существу воспроизведение логики, породившей теорию Маркса: все, что соприкасается каким-то образом с государством, подкуплено государством и служит его легитимации (выполняет функцию надстройки ). Это архаичная и бесперспективная концепция.

Вторая и, пожалуй, самая распространенная точка зрения на гражданское общество состоит в отождествлении гражданского общества с организациями гражданского общества, то есть с многочисленными и разнообразными НКО и НГО, преследующими самые разные цели — от обмена опытом выращивания аквариумных рыбок до формирования оппозиционных партий и групп. Этот подход снимает свойственное предыдущему грубое противопоставление гражданского общества и государства. Гражданское общество здесь осознается как сфера, аналитически независимая и в определенной степени эмпирически отделенная не только от государства и рынка, но и от некоторых других специализированных сфер жизни общества, где господствуют иные, чем в гражданском обществе, принципы и нормы. Одним из основоположников такого подхода стал Юрген Хабермас с его идеей дифференциации сфер общественной интеграции и выделением сферы общественности или публичности как главного источника общественной солидарности. «Наряду с иерархической регулятивной инстанцией верховной государственной власти, — пишет Хабермас, — и децентрализованной регулятивной инстанцией рынка, то есть наряду с административной властью и собственным интересом в качестве третьего источника общественной интеграции выступает солидарность » [106] . Установление солидарности через коммуникацию и есть функция гражданского общества. Здесь у гражданского обществе несимметричные отношения с экономикой и государством. Последнее ближе гражданскому обществу ибо соединяется с ним в ходе формирования общественного мнения и политической воли.